[email protected] 805-875-5153

Christianity and the Phallocracy 4: “Only one phallus, phallus as such is the main intuition of Platonism, its primary pramif”

0 Comments
Spread the love

Today: 726

Christianity and the Phallocracy 4: “Only one phallus, phallus as such is the main intuition of Platonism, its primary pramif”

Last time we settled on the idea that the sexual revolution, the collapse of family values ​​are the effects of Christianity, namely Christian asceticism. However, we asked: how does this correlate with the rejection of sodomy in Christianity and its tolerance in Antiquity? The prevalence of homosexuality in Antiquity (that is, in a patriarchal society), its theoretical defense by ancient intellectuals (primarily Plato) and the rejection of sodomy in Christianity – how can this be linked to our calculations? This is what we’ll do now.

VII.

The “normal peasants” of traditional societies understand how and with whom they copulate, understand how they dominate and obey, it is clear how they live, work and earn money, they know how to “protect themselves”, it is clear what they believe in. Christian ascetics are their exact opposite: they do not copulate at all, they are in "obedience", they give up their property and wealth, do not protect themselves and generally prohibit aggression, they reject the gods of "normal men" (Zeus, capital, sex). And we understand that the most intimate thing here is the rejection of sex and family.

By the way, any position is now possible: we see a whole parade of different kinds of sexual identities, except for the position of a virgin – she simply does not have a place (and therefore the virgin is a true pervert of our culture; by the way, according to Chesterton, it was the elimination of the cult of virginity that led to the cult of childhood, this exclusively new European reality; the cult of children is the secret cult of virgins).

This is not only about literal virgins, but also about adherents of monogamy: “not everyone fits this word, but to whom it is given” – Christ said of the eunuchs immediately after the disciples reacted to His teaching on absolute monogamy as follows: “if such an obligation man to his wife, it’s better not to marry. ” So Rozanov, whom we abundantly quoted, called Christian marriage “skopsky.” And St. Methodius of Patara, already quoted by us, describes the history of the family as follows: “marriages with sisters were stopped by circumcision of Abraham. Since the time of the prophetic, polygamy has been rejected. The most marital purity is limited ”: the history of the family is the history of her squeezing, cutting. History is the story of the growth of personality and the reduction of the Kin.

Although “asexuals” appeared, and thus the rejection of sex is legitimized in an “advanced” society: but they “don’t want”, and the point is to “want”, but not voluntarily copulate – it’s voluntary, otherwise you end up in the category of “involuntary abstinence”, the category of “Incels” (google, everything is interesting there, right down to terrorism). The Incals are really interesting: where else is it so clearly visible that there has never been a so-called "suppression"? Big Other always ordered: “enjoy, but enjoy properly!”. Is the fate of Marcuse’s ideas ironic, his turn from “repressive sublimation” to “repressive desublimation”? Socium de suppresses sexual energy for the control of individuals, Marcuse said, and then he realized: no, society on the contrary imputes “sex” to individuals (we spoke about the same thing last time, referring to Foucault), so that protest energy splashed in sex: “ youth ”wants the Revolution, but it’s only necessary to copulate. So, for example, teenagers are bought prostitutes so that they triumphantly enter the men's club: a similar operation, for example, was injured by Tolstoy, who wrote things like “The Kreutzer Sonata” under old age. His rebellion against the king, the army and power generally included a rebellion against sex.

The novation of psychoanalysis is not at all in asserting the fundamental role of libido (in fact, it is truism), but in distinguishing between need and desire. If it were only a need (say, sexual), then everything would be easy: it must be satisfied. But desire is unsatisfied; it seeks impossible, infinite pleasure. Therefore, coitus itself is already a sublimation, raising the “sexual partner” to the status of the Thing, as Lacan would say. Pleasure is “impossible”, and therefore, “you have to copulate”, we sublimate in sex, and actually fulfilling a desire is impossible; or perhaps, but, say, in mystical ecstasy. Asexual can, but does not want, the intsel wants, but cannot; but genuine freedom, genuine rebellion – to want and to be able, but not voluntarily satisfy the desire: and the fact that this is a genuine rebellion, a truly counter-social action, is evident in the fact that society does not accept this, “despises”, and no one admits and parades are not satisfied.

In a patriarchal society, more or less everyone received a spouse, a piece of sex and family. Christianity shook the phallocracy, broke the patriarchy. Under capitalism, the second stage in the unfolding of Christianity, when all the connections of the patriarchal society are broken and the subject is in a state of negative freedom (see here), society is consolidated by only two hierarchies: money, a purely social phenomenon, and sex, an initially biological phenomenon (their incomplete coincidence destabilizes system). Here is the reason for the cruciform torment of Incel, his unsuccessful attempt to fulfill the order of the Big Other. To be paired, to have sex is primarily a social norm, and the torment of a forced virgin is primarily the torment of non-observance of a social norm, and not the flour of libido. For you can live without sex, but without the approval of the Big Other, it’s much, much harder. Here is how Welbeck, a brilliant researcher of such things, writes about this in “Expanding the Space of Struggle”:

“No doubt, I told myself, in our society sex is the second hierarchy, not at all dependent on the hierarchy of money, but no less – if not more – ruthless. Both hierarchies are equivalent in their consequences. Like unrestricted freedom in the economy (and for the same reasons), sexual freedom sometimes leads to absolute pauperization. There are people who make love every day; with others it happens five or six times in a life, or even never at all. There are people who make love with dozens of women; others do not get a single share. This is called the "law of the market." In an economic system that prohibits changing jobs, everyone with more or less success finds a place in life. With a system of sexual relations prohibiting adultery, everyone with more or less success finds a place in someone else's bed. With absolute economic freedom, some make untold wealth; others live in poverty. With absolute sexual freedom, some live a rich, vibrant sex life; others are doomed to masturbation and loneliness. Freedom in the economy is the expansion of the space of struggle: the competition of people of all ages and all classes of society. But sexual freedom is also an expansion of the space of struggle, a competition of people of all ages and all classes of society. In economic terms, Rafael Tisseran belongs to the winning team; in terms of sex, to the team of the vanquished. Some manage to win on both fronts; others are defeated in both. For some young professionals, reputable firms argue; women argue for some young people; men argue over some young women; great turmoil, great excitement. "

The ascetic has been spared from this great turmoil. How do the “normal boys” perceive a virgin? What would they say about the “blessed eunuch,” eunuch, eunuch? Would you not conclude that Jesus and the ascetics following him are non-men: “Sodomites” according to Rozanov? Do they not call you “fagot” in the men's company if you are “meek”, “turn the other cheek”, “forgive”, “peaceable”, “do not look at a woman with lust”? Or are they simply faithful in their monogamy? A faithful husband is almost as ridiculous as a virgin, as evidenced by numerous jokes on this subject. Only cultural inertia, only the tradition of a long veneration of Christianity in general and asceticism especially keeps us from calling Christian ascetics "fagots." Note – not in the literal sense of sodomy (although, according to rumors, it may even be literally so, but we are not interested in it, we want to be on an exclusively logical level), but in the specific sense in which such words are used by "normal boys" . We need to distinguish between “sodomy” as a style of attraction and “sodomy” as a type of copulation. Losev’s wonderful essay “The Social Nature of Platonism” will help us deal with all this.

Feast of Plato. Anselm Friedrich Feuerbach

Plato puts forward his theory of the superiority of homosexuality over heterosexuality in Pira (by the way, this is an argument in favor of the fact that the topics we are discussing are not nonsense, but actually central to the history of philosophy). What did Plato mean and why did this manifesto of homosexuality become perceived in Christian culture as a manifesto of pure love? How did “platonic love” from love for boys turn into sublime, chaste love?

First, the Pira setting itself:

“At Pira, the atmosphere is literally a tavern. The speakers gathered after incredible drunkenness, so that they were no longer able to drink further, and Eriksimach suggested that "everyone should drink as much as he wants, without any kind of coercion." Decide drunkenness before losing consciousness to replace with a conversation about love – conversations will be good! Indeed, the talk of Pausanias about Aphrodite of Heaven is interrupted by Hiccups of Aristophanes, which reached such proportions that the doctor had to deal with her on purpose. ” Typically male, “real men” fun is drunkenness, rudeness, talk about sex, with the most typical male (as if “heterosexual” – normal man) exclusion of women, with the most typical discrimination of women: “There is not a word about a woman, and a woman for him ( Plato) is hardly a full-fledged person. ”

So where in such an exemplary male company suddenly talk about homosexuality? It is clear that same-sex intercourse has always been a fact – but how this fact was comprehended, how it was built into culture, is a completely different matter. The philosophy of Plato's love is phallology-centrism. Thus, Losev’s criticism anticipates the postmodern criticism of the phallological centrism of Western philosophy, its patriarchal nature, its anti-feminine nature:

“Only one phallus, phallus as such. It is known that the popular removal of the phallus was practiced in the Eleusinian Mysteries. The phallus is, in my opinion, the main intuition of Platonism, its primary Pramif. It’s not just light, not an illuminated body that’s simple, but just the phallus, a tense male member with all the sharpness of its outlines. In addition, since the main core in the Platonic idea is precisely eidos, we can only talk about the male gender. And not the phallus in its functions of real fertilization and procreation – no, far from it is a Platonic pramif. No, this may be some kind of Jewish (or other) pramif. But Platonism is not built on this. Platonism is built on the non-generating phallus, on the phallus without a woman, on same-sex and impersonal love. Recall that it was said above about pederasty. Platonism here is much more contemplative of those purely Jewish intuitions of nutrition, growth and reproduction, much more abstract and barren, much more sculptural. The birth of children for the Platonist and Greek is a rather base occupation. It is much more interesting and mystical to contemplate the phallus itself, completely rejecting all thoughts of procreation. (I note that I am not a Freudian and I consider Freud's theory to be generally erroneous.)

The "Platonic" contemplation of ideas is so permeated with a specific Eros that often, instead of contemplation, one experiences a subtle sense of nausea. This is literally a bed feeling of ideas, contemplation of ideas using your own phallus. ”

Thus, platonic homosexuality is simply a typical masculine attitude towards the world; it is extremely phallic, patriarchal, masculine, anti-feminist, misogynistic. “Children, childbirth” are all “women's affairs,” truly male affairs are politics, philosophy, etc. Plato has no place for a woman at all:

“There is not a word about a woman, and a woman for him is hardly a full-fledged man. Women are appointed for marriage with men only by the government and only on the basis of the biological qualities of both. With such a soulless and impersonal, completely horse-breeding approach, there is no family, parents and children do not even have the right to know each other. And all such ideas are based on Plato ideally, idealistically. ”

In other words, ancient homosexuality, which is often cited as an example by apologists for LGBT rights, does not have a “liberating” character. On the contrary, platonic homosexuality is the limit of patriarchy, the philosophy of the oppressors. Homosexuality in itself does not mean anything. Badiou wrote: "there are no rights of women, there are no rights of homosexuals, there are no rights of ethnic minorities, etc. – there are only human rights." No need to look at individual groups; one must look at oppression, the oppressor and the oppressed. “Protect” the rights of certain groups, not the rights of all; minority rights, not majority rights — there is a trick of the oppressors, a mask of oppression. Sexual issues, like all issues in general, are “solved” within a particular social system: with slavery, homosexuality is a master trait, with early capitalism homosexuality is repressed, and with late capitalism, homosexuality is “triumphantly liberated”. That is, the point here is not homosexuality, which, as we see, floats in different social systems, but in these systems themselves. Let us not forget that Christianity is the religion of monks, “scribes,” that is, it would be difficult to accuse Christianity of phallological centrism and something like that. As Losev shows in The History of Ancient Aesthetics, Christianity destroys antiquity – that is, it destroys phallological centrism, and therefore – we conclude – destabilizes “traditional” gender relations, from which we can explain all the “strange” things that happen to sex and gender in modernity. (And among other things, it is therefore important to distinguish between modern and ancient homosexuality, because, following the logic of Rozanov and Foucault, Christianity, destroying the ancient homosexuality, gives rise to modern homosexuality.)

Thus, platonic homosexuality is not homosexuality in the modern sense. It should be understood that sodomy is a generally normal feature for male groups: “gay jokes and comic insults” as a constant background of male conversations, same-sex intercourse is a normal fact of male communities from prisons to elite closed schools: there is heterosexual practice of “dropping” someone men, and the most “courageous” ones. Platonic homosexuality is a hallmark of the male hierarchy. This is the homosexuality of gentlemen who despise slaves and women, homosexuality, coming from contempt for women, the limit of misogyny. It must be remembered that the heroes of Plato, like himself, like his audience, are male slave owners. Platonism is the philosophy of the domination of male slaveholders. "True love" according to Plato, the famous platonic love – the love of two men, or rather men to a boy. We should not talk about platonic homosexuality, but specifically about pederasty: hierarchy, the master / slave model is the main thing here; not the love of equals, but the love of the higher to the lower. A woman, as a creature unworthy, is unworthy of love; like slaves: let them multiply — they cannot rise to the lofty platonic love of the masters.

The bottom line is that Antiquity despised women so much that even coping with it is not worth it; better with a man. On the one hand, and on the other hand, for Antiquity, it is fundamentally dividing into active and passive poses in copulation, the fundamentally privileged position of the active pose of a man in front of the passive pose of a woman, boy, animal; Lord's privileged position over the Slave. In Antiquity, in a modern prison or boarding school – in the exemplary collectives of “normal men”, it is “normal” to be in an active position in a same-sex act and shamefully in a passive one; among “modern gays” it is clear that both positions are equalized, there is no hierarchy – as in sex, men and women (as much as the positions are really equal). The platonic theory of homosexuality is the theory of the superiority of men over women, antique homosexuality is the exact opposite of modern. But modern homosexuality is clearly “on the side” of women (the ancient Master is not a “fagot”, not a “woman”, modern gay is a “fagot”, “woman”; cf. Alexander the Great and a gay man in some typical modern film).

It’s important, we repeat, the traditional male hierarchy, where the upper one has a lower one: Platonic homosexuality fully fits into it, moreover: Plato, rather, brings to light the “homosexual” unconscious always existing in the male heterosexual collective. Скажем, Содом был уничтожен за «праздность, пресыщенность» и за то, что «не подавал руки нищему», как говорит пророк Иезекииль. То есть, заметьте, уничтожен за систему угнетения, и уничтожены были мужчины-господа, которые, да как им всегда свойственно, хотели кого-то «опустить», в данном случае — самого Бога. Так в истории об уничтожении Содома сплетены все наши темы: религия, Господство, сексуальность.

Платонический фаллологоцентризм есть теория традиционного общества, рабовладения, совершенная, «возвышенная» теория фаллократии. Христиане-«скопцы» ничего общего со всем этим не имеют. И вот почему христиане платонический гимн фаллократии восприняли как гимн чистой любви: они, простачки этакие, везде любовь видят; целомудренно читают даже гимн педерастии. Христиане выходят из вертикали подчинения и заменяют ее горизонталью братства (любовь, кротость, смирение), что в сфере пола означает слом фаллологоцентризма и уравнивание активной и пассивной поз. То есть речь как раз таки идет не о конкретных совокуплениях или их отсутствии, а о смене типа влечения с условно «мужского» на условно «скопческий». Куртуазная любовь есть любовь «скопца», а не «самца». Христианский влюбленный не «опускает» возлюбленную, ибо не опускает никого. Тем самым он — «не мужик», как «не мужик» тот, кто задал такой тип влечения — аскет. Ибо, напомним, монастырь есть та антропологическая лаборатория, где вырабатывались новые практики «быть человеком», перенесенные потом на все (пост)христианское человечество. Дело тут не в воздержании как таковом, а в новом типе влечения. «Нормальные мужики» и платонические педерасты находятся по одну сторону баррикад, христианские аскеты и куртуазные влюбленные — по другую.

Гомофобия (и как на самом деле ее частный случай — презрение к женщине, ибо гомофобия есть фобия оказаться в пассивной позе), исходя из вышесказанного (и как утверждал петербургский психоаналитик Смулянский) не связана с геями и женщинами как таковыми, она есть внутренний режим иерархии коллектива гетеросексуальных мужчин, страх оказаться в иерархии «снизу», рабом, опущенным, кастратом, бабой. Эффект мужской власти, фаллологоцентризма, фаллократии. Уравнивание активной и пассивной поз при совокуплении есть слом этой иерархии. Понятно, что христианский «скопец», будучи собственно скопцом, из этой иерархии самосегрегировался. И тут как посмотреть: для Розанова он тем самым — содомит, «сам себя опустил», но ведь можно сказать, что, напротив, выведя себя из режима фаллократии, он не может в принципе быть платоническим «содомитом», освободив себя от участи кого-то опускать или быть опущенным. Он из мужского коллектива вышел (или она — в случае монахини, христианской девственницы — она более не «снизу» в мужской иерархии, ибо вообще вне этой иерархии).

Вот характерный стишок Катулла, классика древнеримской поэзии:

Ты послушай, Катон, какая штука,
Так смешно, что смешней и быть не может!
Ты сейчас посмеешься над Катуллом –
Просто смех, до чего смешная штука!
Я застукал раба-мальчишку с девкой
И пристроился, в честь Дионы, третьим:
Он ее, я его, гуськом – умора!!!

Действительно — умора! Ясно ли, что тут совершенно без разницы кто «гетеросексуал», а кто «гомосексуал»? Важна цепочка подчинения «господин-раб-женщина». В современном мире это лучше всего видно в матерщине. Матерщина есть использование языка секса как языка подчинения и агрессии (когда «настоящий мужик» посылает на три буквы другого «настоящего мужика» — он ему собственно что предлагает?). Разумеется, матерщина — язык прежде всего коллективов «настоящих мужиков». И вот разрушая все эти мужские иерархии, помимо прочего, мы освобождаем секс от этого страшного использования и возвращаем его к той цели, которой он призван служить по собственной своей сути — любви.

Viii.

Обрезание Господне

Это похоже на старый спор об обрезании. Опять же, если вам кажется, что мы в этом цикле занимаемся бредом, — подумайте о значении обрезания в Библии. Классики религиоведения считали, что обрезание — символическая кастрация, подразумевающая иерархию, где «Главный Мужик» — Бог. Обрезание — несколько гуманизированная версия языческих членовредительств; отметим, что в тюрьме — образцовом «традиционном обществе», где рулят мужики, где гомофобия — норма, и вообще в ходу «нормальные ценности» — чрезвычайно распространены практики членовредительств: от татуировок до прибивания мошонки. Вообще тюрьма — идеальное место для изучения традиционных обществ. Но есть противоположная точка зрения, цитирую по «Щекотливому субъекту» Жижека: «в своем семинаре о «Тревоге» Лакан отмечает, что еврейская практика обрезания явно не была разновидностью кастрации (как, по-видимому, полагает вульгарный и наивный ассоциативный ряд), а представляла собой, скорее, ее полную противоположность», обрезание — «рана, которая кладет конец всем ранам, исключительная/негативная рана, строго согласующаяся с запретом многообразных языческих порезов». То есть обрезание есть не символическая кастрация, а антикастрация. Понятно, что христианство и вовсе от буквального обрезания отказывается, говоря о «обрезании сердца». Не такая ли логика со скопчеством? Забегая вперед, не могли бы мы сказать, что в фаллократии всех символически кастрируют, «опускают» («лишают мужского достоинства», ибо оно в полной мере принадлежит Большому Другому, но никому из реальных участников), указывая место в иерархии, а скопчество — «полная противоположность» этого? Поговорим о символической кастрации.

Почему кастрация вводит в социум? В силу логики Эдипова комплекса. В страхе кастрации мальчик отказывается от влечения к матери и, как следствие, от влечения убить отца (отец может его кастрировать). В страхе мальчик отказывается от матери («нарциссизм гениталий» — выражение Фрейда, оказывается сильнее) и «сохраняет» жизнь отца. Так мальчик социализируется, через символическую кастрацию — фантазматическую угрозу кастрации и реальный запрет на инцест. Разрушенный Эдипов комплекс образует сверх-Я, то есть вводит внутрь психики порядок социума, Большого Другого; «могущество фаллоса» уходит от мальчика и остается у отца — но у реального отца его нет, ведь он тоже был символически кастрирован и подчиняется социальному порядку. Таким образом, все могущество фаллоса остается у Большого Другого, у социума как такового; ни у кого из эмпирически существующих людей его нет. Также и инициация есть жесткое испытание, превращающее мальчика в мужчину, в сущности, оно есть «опускание», кастрация, где «достоинство» мальчика отчуждается от него в пользу данного социума и владеть им он может только в силу принадлежности к социуму. Подумайте о подростковых стаях, армии, тюрьме, архаических племенах и о том, что в этих общинах делают с изгоями. В этом суть фаллократии: фаллос, кастрация, насилие, подчинение.

Жижек «Органы без тел»: «Не “кастрация как некое символическое действие” (в том смысле, когда мы говорим, что мы “символические кастрированы”, так как лишены чего-то), но та кастрация, которая происходит по факту того, что мы погружены в символический порядок, что подразумевает наличие символических обязанностей. Кастрация — это разрыв между тем, кем я непосредственно являюсь, и теми символическими обязанностями, которые и наделяют меня “полномочиями”. В таком случае, она не является противоположностью власти, но синонимична ей».

Социум — держатель человеческого достоинства всех своих членов, и коли ты из него выпал, нет у тебя никакого достоинства, ты изгой. Но вся соль в том, что члены социума имеют достоинство в силу принадлежности к социуму, то есть оно «уже всегда» — не их. Дэвид Гребер считает, что честь есть «добавочное достоинство», то есть честь дворян, вельмож и пр. есть человеческое достоинство женщин, рабов и пр., отчужденное в пользу господ, но господ не как конкретных субъектов, а как членов социальной иерархии. Аскет, добровольно исключающий себя из социальной иерархии, не ворует достоинства других: тем самым в глазах иерархии он обесчещен, но для самого себя аскет не передоверяет ни свое, ни других человеческое достоинство социальной иерархии. Фалличность, свойственная патриархальному обществу, на самом деле означает кастрацию всех его членов, эта фалличность живет только на уровне символического (как в армии, банде, ватаге «мужики» и «пацаны» весьма брутальны, хотя жестко подчинены коллективу — в итоге вся эта брутальность принадлежит коллективу в целом, но никому конкретно из его членов). У девочки же нет пениса — откуда, по Фрейду, презрение к женщине и самопрезрение женщины, «зависть к пенису» и пр.; девочка «кастрирована» изначально — почему она с одной стороны более «послушна», а с другой ее Эдипов комплекс не преобразуется в сверх-Я, а вытесняется. Так Фрейд объясняет «низкий уровень морали» у женщин — то есть они меньше социализированы, менее фаллократичны. Женщина, добавим мы уже от себя, конечно, моральнее не в социальном, но в «человеческом» понимании морали. Таким образом, фаллоса собственно нет ни у кого (как означающего, не как конкретного органа, разумеется), он есть только у Большого Другого. Подумайте о фаллических культах древности, а также о рабовладении и обожествлении правителей в древности.

Если режим фаллократии разрушается, то мальчик будет развиваться по «девичьему» пути, пути «содомии» по Розанову. Лакан где-то делает интересное замечание: студенты из колоний перенимают западное бессознательное, то есть для образования определенного типа психики не нужно в реальном детстве что-то реально переживать, это вещи, вменяемые психике обществом. Это замечание много проясняет во фрейдизме, спасет нас от вульгарно-буквального его использования и, соответственно, отводит львиную долю критики от фрейдизма. Тип формирования психики социален, то есть историчен. Другой тип социума даст другой тип психики. Эдипальная схема «не вечна».

Фрейдизм с феминистской стороны критикуют понятно, как: везде фаллосы, очевидно мужская точка зрения, игнорируются женщины. На это мы уже кратко отвечали: пока мы живем в патриархальном обществе, в обществе господства мужчин, такая фаллоцентричная структура просто-напросто отвечает реальности. Фрейдизм фаллоцентричен, ибо фаллоцентрична психика его клиентов, ибо фаллоцентрично общество, где эти клиенты воспитаны и где они получили свои расстройства. Фаллоцентризм — не доктрина, а реальность.

Но рассмотрим это с других сторон. Женские реальности не учитываются в силу угнетения: проблемы угнетенных не рассматриваются (забавным образом это не так: большинство пациентов Фрейда — собственно пациентки, а фаллоцентризм его доктрины, скажем еще раз, идет от социума, где эти пациентки жили; просто их психика была фаллоцентрична). Мужчины наделали так много шума вокруг своего органа, что можно задаться вопросом: сколь же будет шума вокруг женского, когда придет время. Ведь женщине очевидно свойственны проблемы со своим органом те же, что и мужчине со своим, а плюс к тому — проблемность ее оргазма, менструация, ПМС, роды, беременность, кормление. На этом мы могли бы остановиться, если бы не один интересный аспект. Главное, скорее, в том, что активность на стороне мужчины. У него есть возможность бессилия, неудачи. Успех или неуспех секса — успех или неуспех мужчины. Женщина со всей своей сложностью — принципиально пассивна (точнее: может легко быть пассивной и акт все равно произойдет), «успех» самого акта — не от нее зависит. При этом она оценивает, может «осуждать»; активен мужчина, оценивает женщина: вероятно отсюда фокусировка мужчины на фаллосе — из-за возможности неудачи, провала. Неудача — вот основа фаллоцентризма: всегдашняя опасность слабости того органа, который на символическом уровне всесилен. Как заметил Лакан, женщина имеет наслаждение во всесилии мужчины — всесилии, которое заставляет мужчину преподносить себя в качестве господина, с чем он всегда не справляется и показывает свою несостоятельность. Это еще один аспект в теме кастрации. А с точки зрения не самого акта, а его последствий та же мысль будет выглядеть так: отцовство принципиально, ибо материнство биологически очевидно, а отцовство есть культурная реалия, не биологично (символическая кастрация — запрет отцу на инцест с дочерьми).

В лакановской версии психоанализа центральное понятие — это нехватка, и именно в связи с фаллосом (то есть центральна кастрация). Жижек, «Возвышенный объект идеологии»: «Фаллическое означающее является, так сказать, указанием на свою собственную невозможность. В самой своей позитивности оно является означающим «кастрации», то есть собственной нехватки. Так называемые префаллические объекты (грудь, экскременты) являются утерянными объектами, в то время как фаллос не просто утерян, это объект, дающий тело самому наличию некоторой фундаментальной утраты. В фаллосе утрата как таковая получает позитивное существование».

Жижек в «Метастазах удовольствия» пишет: женщина в своей истерии показывает, что она — ничто. Перед этим ничто мужчины впадают в ужас — именно выявлением этого отмечена эпоха рождения психоанализа (то есть началом эмансипации женщин, освобождение ее настоящей «природы» из навязанных гендерных ролей) (221-222 стр.) — нет Женской Тайны, под истерическими маскам женщин — ничто, то есть просто Субъект. То, что известно под ярлыком женского истерического каприза, есть просто чистая форма человеческой субъективности как таковой, желание как таковое, свобода как таковая, следовательно, движение к свободе субъекта есть движение против фаллократии, «к женщине». Вечная Женственность и пр. — мужской фантазм, рожденный страхом различить ничто субъекта — то есть свою собственную суть. «Женщина естественна, то есть омерзительна» — Бодлер.

В полном согласии с христианской антропологией Жижек утверждает, что суть субъекта — ничто, свобода, воля, человек — личность, а не «природа», природой он обладает, но не сводим к ней. И вот эту апофатическую суть субъекта видно прежде всего в женщине, ибо мужчина фаллосом расщеплен на личное и общественное (фаллос — основа социального) и тем самым мужчина дальше от субъекта, его субъективность — жертва социального (224). Расщепление на личное и социальное есть продукт символической кастрации, фаллос есть означающее кастрации, «повешенное» на биологическую реальность пениса (227). То, что мы считаем естественной сексуальностью, есть продукт культурного научения, человеческая сексуальность культурна, социальна; человек не может совокупляться, как животное, нужен дискурс, научение («секспросвет» — хоть от родителей, хоть в школе, хоть в «компании»); человеческая сексуальность рождена вторжением дискурса в ритмы спаривания.

(228) Человеческая сексуальность есть плод короткого замыкания между логически несоединимыми животной сексуальностью и дискурсом; пенис — материальная поддержка фаллического означающего (символической кастрации). То есть сексуальность социально детерминирована; из-за этого существует такая вещь, как «сексуальная мораль», некое пространство свободы в выборе; если бы речь шла только о природе, не было речи о морали, о свободе; забавным образом вся эта современная оргия гендеров доказывает истинность христианства. Ведь если можно выбирать гендер независимо от биологического пола, получается, есть тот, кто выбирает, — есть душа и тело, и душа свободно распоряжается телом. Ссылка же фундаменталистов на «природу» предельно материалистична, «душу», свободу они не учитывают; кроме того, ни о какой «естественности» для христиан не может быть и речи после грехопадения, в коем вся реальность вышла из Замысла Божьего. Короче говоря, есть субъекты со своими влечениями-свободами и есть социальное — та или иная связка влечений-свобод и поскольку есть вообще какая то свобода, можно говорить о этике, а та или иная этика предопределяет тот или иной социум (234). Мужское и женское есть не две половинки Целого, а две неудачи Целого. Есть только один пол, и то, что их таки два, говорит о том, что пол не удался и поэтому на следующем логическом витке — пол только один: мужской, определенный неудачей пола как такового (некоторые Отцы считали, что деление на полы есть результат грехопадения, то есть опять же — неудачи человека) (235). Мужское и женское не две сущности, а две разных модальности одной и той же сущности — чтобы придать женственности мужскому дискурсу достаточно изменить тональность (к нашему разговору о различии типа совокупления и типа влечения) (236). Мужчина подчинен фаллосу, женщина не полностью — потому она и свободней.

Бодрийяр, «Соблазн»: «Перемещение центра тяжести сексуальной мифологии на женское совпадает с переходом от детерминации к общей индетерминации. Женское замещает мужское, но это не значит, что один пол занимает место другого по логике структурной инверсии. Замещение женским означает конец определимого представления пола, перевод во взвешенное состояние закона полового различия. (…) Прав Фрейд: существует только одна сексуальность, только одно либидо — мужское. Сексуальность есть эта жесткая, дискриминантная структура, сконцентрированная на фаллосе, кастрации, имени отца, вытеснении. Другой просто не существует. Без толку пытаться вообразить нефаллическую сексуальность, без перегородок и демаркаций.(…) женское вне этой структуры, и так было всегда: в этом секрет силы женского».

Иными словами, фаллократия зиждется на кастрации, а движение от фаллократии есть движение от сексуальности — то есть аскетизм, то есть движение от мужского к женскому, от подчинения к равенству; что мы и так видели в прошлый раз, а сейчас уточняем.

Забавным образом, если фаллократия держится на символической кастрации, то падение фаллократии — мужского порядка, патриархата — приведет к освобождению мужчин и к тому, что они наконец перестанут носиться со своим органом, как с писаной торбой. Как много раз говорили феминистки, падение патриархата выгодно всем, ибо при патриархате угнетены и большинство мужчин, и большинство женщин; в «мужской» иерархии большинство мужчин оказываются «внизу». Движение от фаллократии — есть движение к «женщине», к феминизации и инфантилизации, прочь от «мужчины», к розановской «содомии», к христианским целомудрию, аскетизму, девственности, скопчеству. К прощению, миру, кротости, смирению, любви — этим в высшей степени не «мужским» качествам, и в высшей степени качествам «женским». Сравните идеал викинга — воина и насильника с идеалом монаха, коему запрещены секс и ношение оружия. Христианское противление миру сему с его иерархиями, властью, злобой, христианское выстраивание Царства на психическом уровне приводит к отмене фаллократии, то есть к выведению из-под власти символической кастрации. В этом суть «христианского отвержения сексуальности» — сдвига с позиций гетеросексуального мужчины на позиции женщины и ребенка, на позиции «содомии». Традиционные, патриархальные общества — общества, сформированные грехопадением, — общества иерархии гетеросексуальных мужчин, через символическую кастрацию подсоединенных к социуму. Быть вне этого, быть вне мира сего — значит быть «немного женщинами», аскетами, скопцами. Как замечает Рёскин в «Сезаме и лилиях»: «во все христианские эпохи, отмеченные чистотой нравов или прогрессом, мужчины всегда относились к женщинам с полным подчинением и покорной преданностью».

Импотенция — обнаружение в своей жизни неудачи пола, символической кастрации. Психическая импотенция по Фрейду: уважение к женщине (куртуазия, персонализация, христианизация пола) запирает половое влечение мужчины, ибо только с неуважаемым объектом можно совокупиться, быть в сексе в активной позиции, значит «опустить», унизить того, кто в пассивной; значит выстроить иерархию, структуру подчинения. Феминизм и равноправие действительно «кастрируют» мужчин, ибо мужчина фаллократии — «настоящий мужик», патриархальный мужчина — действительно хочет унизить объект.

Фрейд просто-напросто говорит: нежность, уважительная любовь с фаллической сексуальностью несовместима. «Исламское государство» (организация, запрещенная в РФ) в своем восстании против современности, восстании во имя традиционализма, патриархальных гендерных ролей, религии прославилось массовыми изнасилованиями, рынками наложниц и пр.

Беньямин, «Центральный парк» (стр. 28-29): импотенция — это основа крестного пути мужской сексуальности. Из этой импотенции вырастает привязанность мужчины к ангелическому женскому образу и его фетишизму (то есть чтобы уважать женщину, надо быть немного импотентом — что, заметьте, на уровне житейского опыта очевидно: «настоящий мужик» женщину не уважает) (28). Женские образы Бодлера сладостны, как химеры, ибо они суть проекции его импотенции (куртуазная любовь и сходные феномены (пост)христианских обществ — все от христианского скопчества). А вот переход к «содомии» и «аскетизму»: (49) лесбийская любовь доносит одухотворение до женского чрева. Она водружает в нем знамя с лилиями, как знак чистой любви, не знающей ни беременности, ни семьи. (102): лесбиянка — героиня современности, эротический идеал Бодлера — женщина с мужской твердостью и силой. (102-103) Андрогин — сен-симонитский образ; сен-симонизм (одно из учений христианского социализма, в нем, в частности, была сформулирована идея пролетарской революции) отрекается от семьи, материнства и пр. В утопии мужчина, женщина и ребенок будут освобождены от взаимной эксплуатации (то есть семья не упраздняется, но будут сняты плоды грехопадения) — и в сен-симонизме уже была лесбийская вариация этих мыслей. (106) Капитализм вовлекает женщин в производство, тем самым маскуляризируя ее, — Бодлер был заинтересован этим процессом, но желал лишить его экономических оснований, откуда акцент на лесбиянстве, на сексуальной стороне дела. Так, Беньямин указывает нам, что акцент на сексе в современности есть уход от экономических и вообще глубинных оснований происходящего кризиса сексуальности.

Неудача, кастрация, импотенция — это все частные случаи того, что Лакан называл нехваткой. Эванс Дилан, «Вводный словарь лакановского психоанализа», статья «Бытие»: субъект создан нехваткой бытия, вызывающей желание быть, желание бытия. Лакан, «Еще», стр. 10: «еще» это имя того зияния, где берет свое начало требование любви. Человек — вообще существо, определенное нехваткой, то есть желанием, ибо ведь понятно, что желание есть функция от нехватки. Человек чего-то хочет, то есть ему чего-то не хватает. Не хватает ему самого бытия, ничего в мире его не удовлетворит (исток религии лежит здесь). Сексуальное влечение есть лишь первичная форма сублимации этого антропогенного желания (см. здесь). Фаллократия в своем непристойном секрете символической кастрации — на коем фаллократия и держится — пытается закрыть это зияние, эту онтологическую нехватку, замкнуть субъекта в социум. Замкнуть существо, разомкнутое в бытие желанием. Фаллократия привязывает желание к фаллосу и ассимилирует таким образом желание в себе в акте символической кастрации. Желание, воля, свобода отчуждаются от субъекта в пользу социума. Такова тайна всех традиционных обществ, и тайна эта не случайно открывается в современную эпоху — эпоху христианского свержения фаллократии, разоблачения ее непристойных секретов. Христианский «скопец» разрушает символическую кастрацию: вот где ирония!

У кого и как это открывается? Давайте посмотрим на конкретных примерах: как Достоевский и Розанов стали гениями в неудачах с Аполлинарией Сусловой, а Кьеркегор — в неудаче с Региной Ольсен. Иными словами, посмотрим, как самые тонкие и глубокие христианские мыслители обрели себя в эротической неудаче. Об этом — в следующий раз.

Subscribe to the Predaniya.ru channel on Telegram so as not to miss interesting news and articles!

Join us on the Yandex.Zen channel!