[email protected] 805-875-5153

Christianity and Phallocracy, 3: “Asceticism is a campaign, military service against the family”

0 Comments
Spread the love

Today: 663

Christianity and Phallocracy, 3: “Asceticism is a campaign, military service against the family”

Last time we settled on the idea that the nuclear family, the love of one man for one woman is something that does not coincide, in most of human history, with forms of marriage, and that one of the goals of history is precisely their coincidence. But then we said that the history of sexuality in (post) Christian societies cannot be reduced only to this coincidence of love and marriage: neither Christian asceticism, nor sexual revolution fit into this logic. This is what we’ll do now.

V.

Vasily Rozanov, an advocate of a traditional family, an ardent homophobic and probably the most fierce critic of Christianity (though – depending on what period of his work we take: he was at times an apologist for Christianity) – devoted many, many pages to our topics. And he criticizes Christianity precisely because it undermined the family, sowed "debauchery" throughout the earth; argues that wherever Christianity has managed to gain a foothold – the family is destroyed.

And so as not to be particularly surprised, let us turn to St. John Chrysostom:

“One must be extremely surprised at how the apostles, these fearful people, who never went further than the lake where they fished, hearing such speeches, did not immediately leave. As they did not think and did not say in themselves: where are we to run? Judges are against us, kings and rulers are against us, Jewish synagogues, Hellenic peoples, rulers and subordinates – because Christ foretold them not only about the calamities awaiting them in Palestine alone, but also heralded the battle of the whole universe against them, saying: before you will be kings of knowledge and masters, showing that He will subsequently send them preachers and to the Gentiles. You have erected the entire universe against us, armed against us all those who live on the earth — peoples, rulers, kings. And what follows then is even worse: when people become fratricides, child murders, and father-killers because of us. Betrayed, said brother brother to death, and father child! and the children will rebel against their parents, and kill them (v. 21). How will others believe us when they see that because of us parents are killing children, brothers, brothers, and everything will be filled with murder: will they not drive us out everywhere, like evil demons, as depraved and destroyers of the universe, when they see a land full of blood relatives and similar killings? The world will be good, which we will teach when entering the houses, filling them with such murders! ”

The Christian destruction of the family, the saint paints, as you see, quite vividly; but it is important that he destroys this in one connection with politics (“judges are against us, kings and rulers are against us”) and religion (“Jewish synagogues” and “pagans”).

Rozanov gave Christian philosophy an invaluable gift with his concept of "dark religious rays." There are visible consequences of Christianity in history, they are known to all, they are spelled out in textbooks. But there are many invisible side effects of Christianity. It is necessary to be able to notice them, to be able to see Christianity on all fronts of his historical work: in the sphere of family, including sex. Christianity emits a certain radiation, and many modern realities are nothing but the mutations caused by it. It is wonderful that Rozanov sees the whole dialectic complexity of these processes:

“The gospel is a book of disembodied relationships – chastity, elevated to the absolute; and yet civilization, it would seem, based on it, is the first in history where prostitution is registered, regulated and has its own legislation, as there is factory legislation. “Verily I say unto you, it is easier for a camel to enter the ears of a needle than for a rich man in the kingdom of heaven,” and now we see that it is the “covetous young man” who is the dominant type in our lives. “Rich and Lazarus” – what an eternal parable; but where else was a more luxurious, more brilliant, “shining in clothes” and all kinds of “bliss” civilization like ours?

It is amazing that everything flows back: not that it diverges in different ways – the “word” is to the right and the “deed” is a little to the left; no – they rush towards each other diametrically. ” That is, the Gospel gives birth to a civilization opposite to ourselves: we explained this last time by the fact that, as it unfolds historically, Christianity passes through its antithesis, comes to its opposite, which is a necessary stage in the implementation of Christianity. But today we are talking about the sphere of sex.

Rozanov in the “Family Question” even before the legalization of not just gay marriage, but before the legalization of divorces, etc., in a world that keeps a traditional family under guard, writes:

“Here is a fact: in China, among Negroes, among Tatars, Gypsies, the concept of marriage, love, gender relations is cleaner and more chaste than among European nations. "Everything is clean and sweet with them," in contrast to us, and especially only in the line of one marriage, only family. What a barbarity of morals in all other areas: these executions by tearing open the stomach, this horse’s food, this eternal horse-stealing are disgusting and terrible. Like the Jews, their terrible garlic. Yes, but we go deeper, we go inside their huts, tents: “everything is clean and nice” here. There is, apparently, or not at all, heard about the plots of The Power of Darkness and the like. We enter the European house – and the filth begins; we enter their tents and houses – then cleanliness begins. ”

Somehow, the decomposition of the family in (post) Christian societies is associated with moral and social progress, and the “shrine” of the family in traditional societies is associated with “barbarism”. The social state, medicine, etc., are among the Christians, but they have “debauchery,” while non-Christians have no social state, etc., but “family values” are preserved. Farther:

“Family in the world? … the family of Christians? .. The fact is that “in the world” it is good, but it is Christians who are disgusting, whether it is disgusting, but certainly whoever “jinxed” it, “spoiled” it … Christians a happy family is extremely rare and a well-organized family is extremely rare. Everyone aspires to her, they crave her … "It began" – and "badly." What? How? Why? “Cases,” you say. But there have been “cases” since the beginning of the world, and the family is mostly bad among Christians. ”

The fault line between Christian and non-Christian societies runs precisely along the line of family and gender. Is it not for depravity that Christian societies of all kinds of fundamentalists criticize (post) primarily? “A strong family among non-Christians, among Christians it breaks up” – we deduce from the words of Rozanov. Is it necessary in our era, in the era of all that is being done with family and gender in the West (that is, in (post) Christian societies), to somehow additionally illustrate this Rozanovsky conclusion? We continue the quote:

“With the unraveling of family nodes, it is with………………………… …¸¸¸¸¸¸………… …ƒƒƒ.......................................... .... EXECUTIVE SUMMARY ...… € ¸… Ð……thinking, why in Europe everything is so difficult in the family, around the family, about the family – we enter into the ovary of the deepest philosophical problems. And the practical question becomes religious and metaphysical – which the more interesting it becomes, the more informative, the more it worries, the more vigilant and longer we look at it … "

“Why is everything so difficult in the family in Europe” – this question is a point of entry into thoughts about the fate of Christianity. And more than that, we fall into the apocalypse:

“Both that / gender and family / are to a certain extent apocalyptic … With raising both questions we actually move to apocalyptic times, days, years … Apocalyptic images, so incomprehensible when reading, suddenly fill with“ juice and meaning ”, become more transparent and understandable for us, as soon as we began to ponder the question, "what is actually happening with children, with wives, with the family of Christians?" And – "why all this?"

“Why is the family so cute with cats, elephants and Japanese ?? And why is it less successful with us? ”- writes Rozanov. It is interesting: Christianity, as it were, repeats the separation of man from nature, but already in history: he tears man apart not only from animals ("cats"), but also from traditional society ("Japanese"). So Sekatsky writes that anthropogenesis was a separation from an animal, and its continuation was Christianity – a separation from society.

Rozanov’s answer to all these questions is this: all these are the effects of Christianity. About the "beginning of the family" – lust – Christ says:

“You heard what the ancients said:“ Don't commit adultery. ” But I tell you that everyone who looks at a woman with lust has already committed adultery with her in his heart. "

And it undermines the very defining principle of the family – fatherhood: "And do not call anyone on earth your father, for you have one Father." We have a single Father in heaven – therefore we are all brothers, but thus our earthly fathers are not fathers, not quite fathers, not fathers in the absolute sense, they are desacralized; in order to overcome earthly differences, one must overcome earthly fatherhood and find one Heavenly Father.

“And another of his disciples said unto him, Lord! let me go first and bury my father. But Jesus said to him: Follow me, and leave the dead to bury their dead. " The revolution of these words is not obvious to us, because we do not understand the patriarchal orders of Palestine in the first century. The sacred duty of the son – to bury his father – Christ commands not to commit!

At the end of the parable of the prodigal son, this son, who became a swineherd among the Gentiles (is it possible to imagine a more shameful work for a Jew?), Returns home. And what? Father runs out to meet him, which for those times is dishonor. Modern daddies – a caricature of the image of a father from a Christ parable; these are no longer the harsh fathers of antiquity.

We said that Christ commands the nuclear family: this is so, yes, but what to do about it:

"If someone comes to Me and does not hate his father and mother, and his wife and children, and brothers and sisters, and, moreover, his very life, he cannot be My disciple."

“Do not think that I have come to bring peace to the earth; I did not come to bring peace, but a sword, for I came to divide a man with his father, and a daughter with her mother, and a daughter-in-law with her mother-in-law. And the enemies of man are his household. He who loves father or mother more than Me is not worthy of Me; and whoever loves a son or daughter more than Me is not worthy of Me. "

Monstrous words, and we do not understand their monstrosity just because "well, this is the gospel." Our gospel is a kind of blind spot: this book, which everyone read, but in fact no one really read. For some reason, advocates of family values ​​do not notice this frank sermon against the family, although in other cases they notice the greatest creep against family values.

Here is a more personal one, about the family of Christ himself:

“When He was still speaking to the people, His Mother and His brothers stood outside the house, wanting to speak with Him. And someone said unto him, Behold, your mother and thy brothers stand outside, desiring to speak with you. But he answered and said to him: Who is My Mother? and who are my brothers? And, pointing with His hand to His disciples, he said: Behold My mother and My brothers; for whoever does the will of My Father in Heaven is Me, brother, and sister, and mother. ” Christ replaces the earthly family with a non-blood brotherhood. Who is our brother, sister, and mother — now we will determine in relation to the Heavenly Father — regardless of the “real” brothers, sisters and mothers. Is the “shrine" of motherhood overthrown here?

And most importantly: immediately after the words “And he said: therefore a man will leave his father and mother and cleave to his wife, and they will be two one flesh, so that they are no longer two, but one flesh. So, what God combined, that man does not separate ”Christ says:

“Not everyone contains this word, but to whom it is given, for there are eunuchs who were born like this from the womb of the mother; and there are eunuchs who are scattered from people; and there are eunuchs who made themselves eunuchs for the kingdom of heaven. Who can accommodate, but accommodate. "

Skoptsy. However, to the first – Christ's doctrine of absolute monogamy – the students answered: "if this is a person’s duty to his wife, then it’s better not to marry." Or such a marriage that it’s better not to marry, or flock. And so, and so – across accepted.

Regarding Heaven, the Kingdom, the ultimate goal of Christians, it is said: “for in the resurrection they neither marry nor marry, but abide as the angels of God are in heaven.” Family values ​​will be completely destroyed in the kingdom.

And here is the Apocalypse:

EXECUTIVE SESSION 144 Weld Apocalypse, XIV Part, Welded Apocalypse, XIV“And I looked, and, behold, the Lamb stands on Mount Zion, and with Him one hundred forty-four thousand, in whose name His Father is written on foreheads. And I heard a voice from heaven, like the sound of many waters and the sound of great thunder; and he heard the voice of the goslists playing on their gusli. They sing, as it were, a new song before the throne and before the four animals and elders; and no one could learn this song, except these one hundred and forty-four thousand, redeemed from the earth. These are those who are not defiled with wives, for they are virgins; these are those who follow the Lamb wherever He goes. They are redeemed from people as the firstborn of God and the Lamb, and in their mouth there is no deceit; they are blameless before the throne of God. "

A new song of virgins, familyless at the End of history – what is this song? And what kind of emphasized indifference to relatives, separation of families, and flattery?

Before we try to answer, let's immediately note: you cannot protect “family values” with such Holy Scripture – they are rejected too clearly by this Scripture.

So, Christianity puts itself above family devotion, thereby sharing families (which is recognized by the Gospel openly) and introducing community as a guideline and as an ideal – tyranny. Let's see how the Christian community was reconstructed by Rozanov.

We said that according to Losev (of course, he was not the only one who claimed this) Christianity brought to the world the idea of ​​personality (which, according to Losev, launched the chain of feudalism – capitalism – socialism). Rozanov (hereinafter I retell it “The Metaphysics of Christianity”): personality is a violation of nature, a way out of nature, personality is antiprurit. Homosexuality, virginity, aversion to copulation is “of course” (for Rozanov) a violation of nature. Sex is an impersonal element, that is, anti-Christian: gender serves the Family, not the Person (and the “maximum” of the personality is God). Christianity, being the religion of the Personality, rejects gender — whence there is flattery, asceticism, etc. The “gender” of an individual (not generally an individual, a member of a society, but one who has separated from society, the “gender” of a Christian person, a person is mostly) is “sodomy ". “Every male desires a female”: the commandment of society, Christianity is “World“ I do not want ”a male in relation to a female, and a female in relation to a male.” Such, according to Rozanov, is the connection between Christian personalism and modern gender mutations. Here we see why asceticism is a necessary feature of Christianity: Christianity is the religion of the individual, that is, the denial of the world, that is, asceticism.

A little aside: is it possible to personalize the floor? Yes: love. According to Freud, in antiquity the main attraction was, and not its object, that is, the attraction was impersonal; in Christian cultures, an object is fetishized, that is, a person (for example, such a misunderstanding as common sense from the point of view of common sense): love, in essence, is perversion, a painful mania that interferes with the healthy course of things. A disease is when you cannot live without it, addiction; and love is, in essence, a dependency on a random person. Be that as it may, the cult of romantic love in (post) Christian societies is quite characteristic, for romantic love is the personalization (Christianization) of sex.

Religious stakes are high here. The father of the Old Testament and the God of paganism – Rozanov unites them – is the God of peace, creation, blessing of the world, family, happiness, wealth. Jesus is none other than the Antichrist who cursed God's creation (and this is how Christianity was not criticized before Rozanov). God the Father created the world, gave the commandment to multiply, and God the Son cursed the world, preaches another world and flock. Sex as a source of life is metaphysical, and accordingly, any sexual anomaly is also metaphysical. There is metaphysics, the religion of the "normal sex" and metaphysics, the religion of the "abnormal sex." In other words, the God of Rozanov is the Big Other Society, the Prince of this world, with all its orders, which are supposed to support and develop society. And Jesus, of course, is the true God, destroying this world – and the family too. Rozanov takes the side of the first – Satan, whom he worships as God, but this does not matter to us; Rozanov’s logic itself and its analysis are important.

According to Rozanov, gender is not equally distributed in people. +9 floors: Viking, temple prostitute. + -0: virginity, asceticism, chastity, monasticism, monogamy. -9: the area of ​​what Rozanova calls "sodomy." It is difficult to get rid of the feeling that we have here a scheme of evolution: traditional societies – Christianity – modern society.

Rozanov is valuable in that one of the few sees the connection between Christianity and phenomena such as the “sexual revolution” precisely through Christian asceticism and marriage. For example:

«Через эти великие, величайшие учреждения (традиционных, дохристианских обществ), давшие бархатное и вместе каменное русло чрезмерным половым напряжениям в обоих полах, — навсегда было обеспечено здоровье народное (…) Но при христианском узком, скопческом браке (…) Границы всего перемешались. (…) Водопад все залил…». Христианский узкий, скопческий брак — моногамия, нуклеарная семья — исток разрушения семьи; христианское целомудрие — брачное и монашеское — разрушило традиционную систему сексуальности, в силу чего «чрезмерные половые напряжения» захлестнули (пост)христианское человечество.

В максимуме пола (традиционные, нехристианские общества) Розанов помещает: Солнце, гетеросексуала («нормального мужика», «нормальную бабу»), богатство, дворец, служение родным. В минимуме пола (аскетизм и «содомия»): Луну, «содомита» (как антипода «нормальных мужиков и баб»), бедность, монастырь, служение близким. Тут видим, как разнится «любовь»: любовь «традиционная», «к своим» означает безразличие ко всем прочим, она — основа мирского зла. Любовь христианская — любовь ко всем, ниспровержение мирского зла, но — и вот тут главное — означает ненависть к своим, развал старого доброго патриархального мира («кто не возненавидит…»). Крах семейных ценностей запрограммирован христианством вместе со всеми побочными эффектами, областью «содомии». И со всеми социальными последствиями христианской (не патриархальной) любви: «Прямо наши 60-е годы! Вся тогдашняя «буря» вышла из стакана homosexual’ности»: Розанов увязывает — и правильно делает — отвращение «нигилистов» к балам и христиано-аскетическое отвращение к мирским забавам и пр. подобным феноменам. Подумайте о «Что делать?» Чернышевского, главного романа русского революционного движения: с одной стороны, аскетизм Рахметова, с другой — проповедь свободной любви: всё мимо семьи «традиционной». А вот характерный кусочек оглавления «Благонравия христиан» Никодима Святогорца: Слово III, в котором рассказывается о том, что христианам не подобает устраивать игры, плясать и петь на своих свадьбах; Слово IV, в котором речь идет о том, почему христианам непристойно клеветать, предавать, доносить и лжесвидетельствовать; Слово VIII, в котором речь идет о том, что ремесленники должны делать свою работу богоугодно и безо всякого порока: общая этика, этика труда и… нельзя плясать на свадьбах. Вообще Розанов часто замечает психологическое сходство христиан, участников освободительного движения (социалистов) и содомитов. Розанов видит в христианском аскетизме — содомию, взятую как отказ от семьи.

Христианство есть попытка жить «против» мира сего, создать альтернативную реальность, в частности — жизнь без эксплуатации. Это, между прочим, по Барту («Как жить вместе») и по Каутскому («История социализма») — одна из главных причин аскетизма. Аскетизм — не «изуверство», не странность какая-то, не отклонение, а та форма жизни, которая позволяет не допустить эксплуатации и неравенства (не допустить эксплуатации и неравенства в эпоху формирования христианства можно было только при максимальном урезании потребностей — иначе нужны были бы рабы и слуги, разделение труда и пр.; семья, разумеется, и сама по себе — неравенство, и имеет тенденцию к обособлению и «накоплению капитала» — от всего этого приходилось отказываться). Так, например, Барт объясняет запрет держать на Афоне животных женского пола — это мера не против зоофилии, не «символический сексизм», а мера против образования стад и, соответственно, против развития экономики вокруг них. Так, укажем еще раз, Анания и Сепфора были наказаны смертью (!) за грех против общности имуществ ранней Церкви. Семья — опасность для общины, вводящей общность имуществ, «социализм». Так монастыри — общины девственников-коммунистов. Так, например, партизаны Рабочей Партии Курдистана на время своей службы обязаны находиться в целибате: чтобы семья не оттягивала их от освободительной борьбы. В подобных общинах всегда была и альтернатива аскетизму, но тоже уничтожавшая семью: альтернатива «общности жен», «обобществления секса», опять же для того, чтобы семья не угрожала социалистической общине. Например, два американских христианских движения, устраивавших социалистические общины, — библейские коммунисты и шейкеры — решали семейный вопрос совершенно противоположным друг другу образом, но равно антисемейно: первые обобществили секс и детей, вторые от секса отказались вовсе. С такими же проблемами сталкивались и социалисты-атеисты. Энгельс «К истории первоначального христианства»:

«Явление, общее всем эпохам глубоких потрясений, — наряду со всеми другими преградами расшатываются и традиционные запреты половых связей. И в первые века христианства наряду с аскетизмом, умерщвляющим плоть, довольно часто проявляется тенденция включить в понятие христианской свободы и более или менее неограниченные связи между мужчиной и женщиной. Так же обстояло дело и в современном социалистическом движении. Какой невероятный ужас вызвала в тридцатых годах в тогдашней Германии, этой “благонравной детской”, сен-симонистская “rehabilitation de la chair” , которая в немецком переводе превратилась в “восстановление плоти” (“Wiedereinsetzung des Fleisches”)! И больше всего пришли в ужас именно те господствовавшие тогда благородные сословия (классов у нас в те времена еще не было), которые как в Берлине, так и в своих поместьях и дня не могли прожить, не занимаясь постоянно восстановлением своей плоти! Что если бы эти достопочтенные люди знали еще и Фурье, который предусматривал для плоти и не такие вольности! По мере преодоления утопизма эти экстравагантности уступили место более рациональным и в действительности гораздо более радикальным понятиям; и с тех пор как Германия из “благонравной детской” Гейне развилась в центр социалистического движения, — над лицемерным негодованием благочестивого высшего света стали только посмеиваться».

Церковь как авангард Царства Божьего выстраивает другой мир, другое общество, и семья — как основание мира сего — ему враг. Мы процитировали несколько мест из Нового Завета. Но могли бы привести многочисленные примеры христианских мучениц — принявших мученичество именно из-за нежелания быть в семье, сбежавших от отца, жениха или мужа: святые женщины как беглянки из семьи, от семьи, от отцов, совокуплений и детей. Не говоря уже о том, о чем постоянно говорит Розанов о христианском аскетизме, о монашестве — корне, стержне христианства. «Аскетизм есть поход, военная служба против семьи» — говорит Розанов. Вот, например, наставления Симеона Нового Богослова — взял совершенно наугад, это совершенно общее место христианской литературы:

Слова и гимны«Итак, кто имеет в уме своем все сие, сказанное нами, и все подобное сему, тот день и ночь занимается тем, обсуждает, как что лучше сделать, и делает то со всем усердием и тщанием, и таким образом мало–помалу забывает мир и яже в мире, — деньги, имущества, родных, — и соответственно тому единится и сочетавается с духовным, т. е., чем более отдаляется от мирскаго, тем более прилепляется к духовному. (…) Первое дело подвизающихся по Богу есть убежать от мира и от всего, что в мире. Миром я называю настоящую жизнь, т. е. сей временный век. Под тем же, что в мире, я разумею все, окружающее нас, что повелевает нам Господь оставить и убежать от того всего, т. е. оставить отца, матерь, братьев, сестер, сродников, друзей, имения, деньги и вообще всякое богатство» — обратите внимание на связку «деньги — имущество — родные»: они, во-первых, связаны — связка сексуальности, социальности, экономики, во-вторых, от них следует отказаться. Это общие места, повторяем: Феофилакт Болгарский и вовсе доходил до апологии буквальной кастрации! Ещё Симеон Новый Богослов:

«Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, как пастбища неразумных животных на полях, на горах и по всей земле. Таким же образом все является общим для всех и предназначено только для пользования его плодами, но по господству никому не принадлежит. Однако страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым лишив всех остальных людей пользования благами Владыки. При этом эта бесстыдница утверждает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было. С другой стороны, слуги и рабы этой тиранической страсти становятся не владельцами вещей и денег, полученных ими по наследству, но их дурными рабами и хранителями. И если они, взяв что-нибудь или даже все из этих денег, из страха угрожаемых наказаний или в надежде получить сторицею, или склоненные несчастиями людей, подадут находящимся в лишениях и скудости, то разве можно считать их милостивыми или напитавшими Христа, или совершившими дело, достойное награды? Ни в коем случае, но как я утверждаю, они должны каяться до самой смерти в том, что они столько времени удерживали (эти материальные блага) и лишали своих братьев пользоваться ими».

«Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования, чтобы посредством этой страсти к стяжанию навязать нам два преступления и сделать виновными вечного наказания и осуждения. Одно из этих преступлений — немилосердие, другое — надежда на отложенные деньги, а не на Бога. Ибо имеющий отложенные деньги не может надеяться на Бога. Это ясно из того, что сказал Христос и Бог наш: «Где, — говорит Он, — сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Поэтому тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не должен получать за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать». Дьявол — отец частной собственности: «Собственность — это кража!»; действительно, надо читать Святых Отцов почаще.

Симеон Новый Богослов — этот поэт, этот мистик — христианский коммунист. Но ведь все, что он пишет, — общие места в трудах святых отцов. Григорий Нисский, «отец отцов»:

«Дело в том, что мне кажется, по высшему и истинному разумению, что всякое зло в жизни, усматриваемое во всех делах и занятиях, не может иметь никакой власти над человеческой жизнью, если кто сам себя не подчинит неволе брачной жизни. Желание превосходить других, гордость, эта тяжкая страсть, которую, если кто назовет корнем всякого греховного терния, не погрешит в истине, получает начало более всего от брака. Ибо по большей части причина любостяжания – дети, а в славолюбии и честолюбии причина этого порока – род, когда честолюбец хочет показаться не ниже своих предков и считаться великим у потомков, желая, чтобы его потомство рассказывало о нем детям. Точно так же и прочие, какие ни есть, недуги душевные: зависть, злопамятство, ненависть и другие того же рода – имеют ту же причину». То есть начало греха — в браке, в стяжании денег и собственности. Девство обеспечивает прекращение споров о деньгах и собственности, то есть обеспечивает прекращение греха. Причем Григорий Нисский противопоставляет девству не секс, а именно брак, именно семью, именно деторождение, этот фетиш консерваторов. Ещё Григорий Нисский:

«Никто, впрочем, из сказанного нами не должен заключать, что мы отвергаем установление брака, ибо мы прекрасно знаем, что и он не лишен благословения Божия. Но поскольку в его защиту достаточно говорит общая природа человеческая, вложившая самопроизвольное стремление к нему во всех, кто через брак появляется на свет, а девство некоторым образом противоречит природе, то излишним был бы труд сочинять увещания и побуждения к браку. Считая брак делом гнусным, своими поношениями брака он клеймит самого себя. Если «древо зло», как говорит где-то Евангелие (Мф 7:18), то и плод его, конечно, такой же – достойный древа; а если побег и плод брачного древа есть человек, то, конечно, поношение брака падает на того, кто его произносит». Понося брак, человек поносит человечество — Григорий Нисский понимал логику Розанова, и тем не менее:

«Через рождения получает начало тление, а положившие ему конец чрез девство поставили в себе предел смерти, воспретив ей чрез себя идти далее и представив собой некую границу между жизнью и смертью, удержали последнюю от продвижения вперед. Итак, если смерть не может прейти чрез девство, но в нем исчезает и прекращается, то ясно видно, что девство сильнее смерти» — через брак передается тление, держава смерти, первородный грех; прекращение брака есть прекращение греха:

«Итак, если мы хотим здесь «разрешитися (αναλυεις) и быть со Христом» (Флп 1:23), то должны начать свое отрешение (αναλυσις) с брака». Итак, и все личные, и все общественные грехи, и грех в своем онтологическом основании — смерти — всё идет от семьи и отказ от семьи есть соединение со Христом, возвращение в рай. Заметьте, что Григория Нисского нельзя обвинить в «монашеском отвращении» к семье, он ведь был женат. А вот один из авторитетнейших отцов — Иоанн Златоуст описывает Царство:

«Преходит образ мира сего» (1 Кор 7:31); для чего же ты мучишься мирскими делами, не постоянными, но скоропреходящими, не заботясь о постоянном и неизменном? Не будет ни брака, ни мук рождения, ни удовольствия и совокупления, ни изобилия денег, ни заботы о приобретении, ни пищи, ни одежды, ни земледелия и мореплавания, ни искусств и домостроительства, ни городов и домов, но – некоторое иное состояние и иная жизнь. Все это немного спустя погибнет». То есть все тоже самое, что и у Симеона, и у Григория, и у Розанова: проклиная семью, христиане проклинают весь мир вообще, ибо семья, деторождение — начало всего; работают на конец мира: песнь девственников в Апокалипсисе.

Следует всегда держать в голове связку «сексуальность — социальность». В традиционных обществах (фаллократиях) — частная собственность, иерархии, патриархальная семья. В (пост)христианских обществах — социализм (как идея, движение, те или иные элементы «социального государства», те или иные попытки коммунистических общин — те же монастыри), свобода-равенство-братство (в монастыре: люди ушли из Империи — свободны от налогов, от военной службы, от имперской администрации; в своей общине они равны и братья), слом патриархата (в аскетизме или в сексуальной революции). Вот за понимание этих вещей и надо ценить Розанова. В «Семейном вопросе» он ругает «старый европейский универсализм, ех-территориальное «братство, равенство» etc.». То есть христианское «ни мужчины, ни женщины, ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного», христианское нивелирование половых, национальных, социальных различий, уравнивание всех людей во Христе, по Розанову, есть следствие анти-сексуальности христианства, его бес-семейнности, отрыва от земли, «небесности». Все братья и сестры — говорит христианство, упраздняя кровный родной род — настоящих родных братьев и сестер, вводя «общечеловеков», лишенных родины, своего народа, но связанных по духу. Христианская любовь ко всем, к врагу — «холодная», ибо не «постельная», не от утробы, не от земли. Розанов — истинный консерватор и самый глубокий из них; вот его святыни: семья, религия, земля, а вот враги: либерализм, социализм, христианство, монашество.

В Розанове выявляется тайна консерватизма: религия консерваторов — антихристианство, язычество, религия домашних, национальных святынь; а религия условных «либералов-социалистов», «прогрессистов» — как раз христианство («антихристианство» социалистов, либералов, прогрессистов и пр. — это глубинное христианство, борющееся с язычеством консерваторов). «Семейный вопрос»:

«Мы все рассуждали (о браке и его духе), но ведь нужен же и матерьял, к которому конкретно мы могли бы относить свои рассуждения. Мы от себя высказали, что рождение и все около рождения — религиозно; и теперь приводим иллюстрацию, что оно — воскрешает, и даже воскрешает из такой пустынности отрицания, как наш нигилизм. Нигилисты — все юноши, т. е. еще не рождавшие; нигилизм — весь вне семьи и без семьи. И где начинается семья, кончается нигилизм. Территория — найдена; ex-территориальности, вне-мирности — нет. Никто не замечает, что в сущности сухой и холодный европейский либерализм, как и европейский гностицизм («наука»), суть явления холостого быта, холостой религии, и есть второй конец той линии, но именно той же самой, первый конец которой есть знойно-дышащий аскетизм».

«Где начинается семья, кончается нигилизм»: то есть, там где семья отрицается нигилизм начинается нигилизм: аскетизм есть нигилизм, христианство нигилистично. Все хорошее, святое — от семьи (власть, богатство, счастье, успех, ценности), все плохое (бунт, нигилизм, либерализм) — от бессемейственности, то есть в корне — от христианского аскетизма. Аскеты начали то, что расцвело в нигилизме-либерализме: подрыв традиционных ценностей. Розанова часто неправильно понимают: он не за «секс», а за «младенца», за семью, за супружескую спальню и детскую против монашества: спасает колыбель от кельи (вспомните Симеона, Григория и Златоуста; Никодима, запрещавшего плясать на свадьбах). К чему по сути сводится христианский аскетизм, монахи и девы? — не рожайте, не заводите семью. Ранние мученицы предпочитали умереть, но не выйти замуж. Монахи доходили до того, что не хотели видеть своих матерей. И вот к чему это ведет: «Где не семья — там разврат». Вообще и всегда и всякому человеку быть бессемейным просто неприлично, — есть совершенно новый взгляд на семью, противоположный тысячелетнему учению, что «безбрачие выше брака»; что венец спасения и жезл правления лежат вне семьи, что плодовитость есть низкое состояние, уравнивающее человека с мышами и кроликами, приличествующее поэтому париям духа».

«Тысячелетнее» христианское учение об аскетизме есть удар по патриархату, семье, традиционным ценностям, считает консерватор Розанов. Посмотрим, что на этот счет говорит Фуко, совсем не консерватор.

VI.

Розанов прослеживает, как изменялась сексуальность под Michel Foucault2.jpgдействием христианства, Фуко — как менялся способ говорить о сексуальности. Он анализирует дискурсивный взрыв вокруг сексуальности, которым отмечена современность — то есть то, что мы назвали разоблачением фаллократии. Позиции Фуко и Розанова в общем схожи. Розанов считал, что современный «разврат» — следствие христианского аскетизма: и аскет, и «развратник», оба стоят вне патриархального общества, освободились от него, бросают ему вызов. Фуко считал, что вечная мантра о подавлении сексуальности на Западе есть лишь, так сказать, предлог для бесконечного разговора о сексуальности, столь характерного для Запада. Ужасная цензура на дискурс о сексе — предлог бесконечно говорить о сексе: никто и никогда так много не говорил о сексе, как на Западе, борющемся-де со своей собственной «цензурой». Первый том «Истории сексуальности» Фуко:

«Общество, которое складывается в XVIII веке — как его ни называть: буржуазным, капиталистическим или индустриальным, — не только не противопоставило сексу фундаментальный отказ его признавать, но, напротив, пустило в ход целый арсенал инструментов, чтобы производить о нем истинные дискурсы. Оно не только много говорило о сексе и принуждало к этому каждого, но предприняло попытку сформулировать о нем регулярную истину. Как если бы оно подозревало в сексе некую фундаментальную тайну. Как если бы оно нуждалось в этом производстве истины. Как если бы для него было существенно важным, чтобы секс был вписан не только в экономику удовольствия, но и в упорядоченный режим знания».

При этом важно, кто осуществляет дискурс: образовательные, уголовные, медицинские, церковные институты, то есть власть. Сцепка «знание — власть — влечение — субъект»: власть производит дискурс, улавливая влечение субъекта. Та или иная схема этой сцепки есть та или иная схема социума. Меняется социум — меняется власть, знание, влечение и субъект (последние два — как бы одно и то же, а связи меж субъектами есть связи их влечений, выступающие как власть-знание). Дискурс есть власть, смена дискурса есть смена власти. Политкорректность: все эти новые дефиниции и запреты, новые нормы языка и пр.: по новому расчерченное человечество, новое принуждение к новой норме. Какое желание осуществляет здесь современная власть? Спросим по-марксистки: какого рода реальную проблему решает эта идеология? Идеология есть воображаемое решение реальной проблемы; если вы хотите победить ту или иную идеологию — например политкорректность — её бессмысленно «критиковать». Следует устранить условия её появления, то есть решить проблему реально — но для этого надо для начала выяснить, в чем, собственно, проблема.

В прошлый раз мы увязали смену типов семьи со сменой социальных систем, а их в свою очередь — с исторической диалектикой разворачивания христианской истины. И вот всё, что происходит с сексуальностью, есть эффекты этой диалектики. Поэтому мы не будем заниматься ни либеральным восславлением этих эффектов, ни консервативным их проклятием; всё это идеология; мы будем заниматься реальными процессами, которые искаженно отражаются в тех или иных идеологиях, во всей этой болтовне вокруг секса, в которых наравне участвуют и священники, и феминистки, и общественные деятели.

Фуко, в частности, чрезвычайно ценен как критик «сексуальной революции». Надо всегда помнить, что «сам этот объект «сексуальность» на самом деле является инструментом, и давно сформировавшимся, который составлял тысячелетний диспозитив подчинения». Сама сексуальность и весь дискурс вокруг нее — сколь угодно «освободительный» — есть инструмент власти, и если он от чего-то и освобождает, то только для того, чтобы по новому подчинить.

«Говорить — говорить себе самому и говорить другому и столь часто, насколько возможно, — все, что может касаться игры неисчислимых удовольствий, ощущений и мыслей, которые через душу и тело имеют некоторое сродство с сексом. Этот проект «выведения в дискурс» секса сформировался уже довольно давно — в традиции аскетизма и монашества. XVII век сделал из этого правило для всех. Христианское пастырство установило в качестве фундаментального долга задачу пропускать все, что имеет отношение к сексу, через бесконечную мельницу речи».

В практике исповеди, в аскетической практике анализа помыслов, в монашеских лабораториях, этих полигонах экспериментальной антропологии, питомниках «новой твари», вырабатывается «технология» рефлексии субъекта, выведения на чистую воду всей подноготной субъекта. И Розанов, и Фуко: источник новаций современности, источник мутаций сексуальности, источник краха патриархата — монастырь. Важно, что технологию эту вырабатывают аскеты, «скопцы». Затем она распространяется на все христианское человечество Церковью. Технология эта обретает собственную жизнь, с поверхностного взгляда не связанную уже с христианством, хотя и по истоку, и по задаче процессы остаются христианскими:

«Можно было бы прочертить линию, которая пошла бы прямо от пастырства XVII века к тому, что стало его проекцией в сфере литературы, причем литературы «скандальной». Говорить все, — повторяют наставники, — «не только о совершенных поступках, но и о чувственных прикосновениях, обо всех нечистых взглядах, всех непристойных речах/…/, всех допущенных мыслях». Де Сад возвращает это предписание в терминах, которые кажутся переписанными из трактатов по духовному руководству: «Вашим рассказам необходимы детали, возможно более многочисленные и пространные; судить о том, что в страсти, о которой вы повествуете, имеется относящегося к человеческим нравам и характерам, мы можем лишь постольку, поскольку вы не скрываете ни одного из обстоятельств; впрочем, и мельчайшие подробности бесконечно полезны для того, что мы ждем от ваших рассказов».

Характерно, что садизм и мазохизм — термины, взятые из литературы. Но вся европейская литература выполняет схожие задачи. Розанов — как и многие консерваторы — изобличал развращающую роль литературы; и надо сказать, что они были правы. Великий европейский роман выводит на свет истину желания и крах патриархальной семьи: «Мадам Бовари», «Анна Каренина», «Братья Карамазовы» — достигая своей цели в книге Фрейда «Пять случаев». Психоанализ есть предел европейского психологического романа (не случайно, что после Фрейда жанр умер, и литература пошла совсем другими путями: задача была выполнена):

«Самая безоружная нежность, и самые кровавые проявления власти равно нуждаются в исповеди. Человек на Западе стал признающимся животным. Отсюда, несомненно, и метаморфоза, происходящая с литературой: от удовольствия рассказывать и слушать, центрированном на героическом или чудесном повествовании об «испытаниях» храбрости или святости, перешли к литературе, упорядоченной в соответствии с бесконечной задачей заставить подняться из глубины самого себя, поверх слов некую истину, которую самая форма признания заставляет мерцать как нечто недоступное. Отсюда также эта другая манера философствовать: искать фундаментальное отношение к истинному и не просто в самом себе — в каком-нибудь забытом знании или в некоем врожденном отпечатке,- но в исследовании самого себя, которое во множестве мимолетных впечатлений высвобождает фундаментальные достоверности сознания».

Сама наша литература есть реализация задачи говорить и говорить о сексе, а задача эта поставлена учением об аскезе, отказе от секса. Цитируем Фуко дальше:

«С момента возникновения христианского покаяния и до наших дней секс был привилегированной материей исповеди. Был именно тем, — говорят нам, — что прячут. А что если, наоборот, это как раз и было бы тем, в чем — весьма своеобразно — признаются? Что, если обязанность его прятать была бы только другой стороной долга в нем признаваться, т. е. обязанностью скрывать его тем сильнее и с тем большей заботой, что признание в нем является чем-то более важным, требующим более строгого ритуала и сулящим более убедительные результаты? Что, если бы секс в нашем обществе был, в течение вот уже ряда веков, тем, что размещено под неукоснительным режимом признания?»

«Христианское пастырство стремилось оказать на желание — одним лишь фактом его полного и старательного выведения в дискурс — специфические действия по овладению желанием и по отвязыванию от него, но также и действие духовного обращения, поворота к Богу, физическое действие блаженной боли: чувствовать в своем теле укусы искушения и сопротивляющуюся ему любовь. Самое существенное как раз здесь. В том, что западный человек в течение трех веков был привязан к этой задаче: говорить все о своем сексе; что начиная с классической эпохи происходило постоянное усиление и возрастание значимости дискурса о сексе; и что от этого дискурса, сугубо аналитического, ждали многочисленных эффектов перемещения, интенсификации, реориентации и изменения по отношению к самому желанию». То есть задачей описываемого Фуко процесса была трансформация желания, и поставлена она христианством: выведение секса в дискурс — вторичный эффект этой задачи:

«Существование в нашу эпоху дискурса, где связаны вместе секс, разоблачение истины, ниспровержение мирового закона, возвещение иной жизни и достоверное обещание блаженства. Именно секс сегодня служит опорой этой старой, столь привычной и столь важной на Западе формы — формы проповеди. Великая проповедь секса, у которой были свои изощренные теологи и свои голоса из народа, в течение нескольких последних десятилетий обошла наши общества; она бичевала прежний порядок, изобличала всяческие лицемерия, воспевала право на непосредственное и реальное; она заставила мечтать об ином граде. Подумаем о францисканцах. И спросим себя, каким образом могло статься, что лиризм и религиозность, которые долгое время сопутствовали революционному проекту, в индустриальных западных обществах оказались перенесенными, по крайней мере в значительной своей части, на секс». Связка «христианство — революция — секс». Но и Розанов увязывал эти последние. Еще и еще раз: и аскетизм, и сексуальная революция есть две стороны одной медали — христианского наступления на традиционные общества, оба они — хоть и с разных сторон — разрушают патриархат.

Здесь принципиальная разница между современными, (пост)христианскими обществами и традиционными, патриархальными, «языческими» (Фуко наряду с ними упоминает ислам — о котором мы ещё поговорим в нашем цикле):

«В истории известны две важнейшие процедуры производства истины о сексе. С одной стороны, известны общества — и они весьма многочисленны: Китай, Япония, Индия, Рим, арабо-мусульманские общества, — которые оснастили себя некой ars erotica. Наша цивилизация, по крайней мере на первый взгляд, не имеет никакой ars erotica. Зато это, несомненно, единственная цивилизация, которая практикует своего рода scientia sexualis. (…) Scientia sexualis, возникшая в XIX веке, парадоксальным образом сохраняет в качестве своего ядра своеобразный ритуал обязательной и исчерпывающей исповеди, которая была на христианском Западе первой техникой производства истины о сексе».

Запад — то есть (пост)христианские общества — озадачился выявлением истины о сексе, и вот где западня Розанова: он не защищал семью, как ему хотелось, он в своей философии секса, семьи и аскетизма участвует в дискурсивном взрыве вокруг секса, в формировании scientia sexualis; и в эту западню попадают все консерваторы: истина уже явилась на свет, и вся критика её работает на неё же. Цитируем дальше:

«К XVIII веку рождается политическое, экономическое, техническое побуждение говорить о сексе. (…) Как дискурс разума мог бы говорить об «этом»?» — то есть все это развивается вместе с капитализмом, секуляризацией и т. д. Принципиально, что Фуко объединяет «пуританство» и нашу «свободу», «разврат»: и то, и то — части одного процесса: некоего нового управления сексом, повязанным с выведением секса в дискурс. Пуритане говорили о сексе не меньше, они этот процесс и начали (а точнее, очень давно — древнехристианские аскеты). См. на этот счет лекцию «Первая сексуальная революция, великая и благочестивая».

Розанов обвинял христианский аскетизм в разрушении семьи. Фуко развивает ту же тему более тонко: если дохристианские общества имели диспозитив супружества, то общества (пост)христианские рождают диспозитив сексуальности:

«Диспозитив сексуальности. Его образующим ядром выступила практика покаяния, затем исповедывания совести и духовного руководства: как мы уже видели’, именно секс в качестве субстрата отношений становился предметом обсуждения на суде покаяния; вопрос, который здесь задавался,- это вопрос о вещах разрешенных или запрещенных (супружеская измена, внебрачная связь, связь с лицом, запрещенная по крови или по статусу, законный или незаконный характер акта соединения); потом, понемногу, вместе с новым пастырством, с его применением в семинариях, коллежах и монастырях, от проблематики отношения перешли к проблематике «плоти», т. е. тела, ощущения, природы удовольствия, наисекретнейших движений вожделения, тончайших форм наслаждения и удовлетворения. Рождалась «сексуальность».

Собственно, тут все понятно: если у нас есть аскет, человек без семьи, — диспозитив супружества здесь просто не может работать «физически». Но субъект — хоть в семье, хоть вне ее — остается существом сексуальным. Аскет — это только субъект и его влечение: у аскета нет семьи, у него есть только сексуальность; в аскетизме сексуальность освобождается от супружества; диспозитив сексуальности со всеми его последствиями есть результат христианского аскетизма. Понятно, что Розанов выступает против диспозитива сексуальности, за диспозитив супружества, но повторим ещё раз: это просто не может не работать на формирование первого и уничтожение второго. Алексей Лосев, которого мы обильно цитировали в прошлый раз в «Метеоре» так передает туже мысль (Лосев — монах, православный мыслитель):

«Неизвестны женатому тайны женской души, и замужняя незнакома с мужской красотой. Непонятна и смешна живущему в браке, «законном» или «незаконном», невинность, играющая около женских губ, и светлая чистота опущенных долу ресниц. Только аскет способен понять женщину и видеть в ее живом и теплом теле красоту и музыку небесных осияний, немерцающую, молитвенно–данную Божию славу. Только многолетние труды отшельника в его уединении, только постоянное воздержание от женщин и всякого житейского утешения, только постоянная борьба за внутренний мир, за благоуханную молитву, за кроткий и блаженный свет тайных душевных глубин, — способны открыть этот смысл женственности, умиленную красоту женского лика, чарующую правду и вечное назначение женской души.

Пол — основание бытия. Но пол известен только монаху. Не знает пола и не догадывается о нем ни блудник, ни «законный» супруг. Там, где сливается вместе материнство и девство; там, где любовь и подвиг перестают различаться; там, где жена и невеста, супруга и мать, сестра и родимая дочь есть одно и то же; там, где счастье, любовь, красота и мир — благоуханное, сладчайшее умиротворение молитвенно упоенной души — сливаются с тайным учением и трепетной вестью о мировых зачатиях, о материнском, рождающем лоне бытия и жизни, о радостях необъятных глубин женских очей; там — не место женатым, не место тем, кто знает женщин житейски! Вы, знающие женщин физически, вы, неотшельники, неаскеты, вы — не знаете бытия и жизни, ибо тайну любви и зачатия, тайну рождения вы разменяли на увеселительные приключения, на пустое и жалкое любопытство!»

Буржуазное государство побуждает говорить о сексуальности, ибо ему нужно управлять населением — знаменитая концепция биополитики Фуко. И тут еще раз видим, что в сексуальности сосредотачиваются биологические, социальные и психические проблемы, она — центр. Фуко: «В сердцевине этой экономической и политической проблемы населения — секс: нужно анализировать процент рождаемости, возраст вступления в брак, законные и незаконные рождения, преждевременность и частоту половых контактов, способ сделать их продуктивными или стерильными, последствия безбрачия или запретов, последствия применения противозачаточных средств», и дальше: «на границе биологического и экономического рождается анализ сексуальных поведений, их детерминации и их последствий» — рождается «анализ», но на этой границе всегда был главный узел, средоточие фаллократии, точка замыкания социального на биологическое. По Фуко, есть две причины выведения секса в дискурс: христианское пастырство и буржуазное государство. Где здесь связь? В том, что дискурсивный взрыв вокруг сексуальности, «сексуальная революция», капитализм, демократия и пр. реалии современности суть моменты одного и того же процесса — процесса разворачивания христианской истины, свержения фаллократии. Христианские «скопцы» это когда-то начали, ныне это становится общим достоянием.

Патриархальная семья есть средоточие традиционного общества, фундамент человечества после грехопадения, основа фаллократии. Христианство как то, что преодолевает грехопадение — то есть режим фаллократии, — борется с семьей и выставляет на вид идеал скопчества. Фаллократия — общий термин для характеристики «общества грехопадения», всех традиционных обществ, скопчество — общий термин для сопротивления ему, глубинное основание современных, то есть (пост)христианских обществ. Именно заражение христианским скопчеством, по Розанову и Фуко, привело ко всем мутациям современной сексуальности: христианская «содомия» стала превалирующим типом сексуальности в (пост)христианских обществах. Но, скажут нам, разве мужеложество не под строгим запретом в христианстве, а античность разве не более «толерантна» в этом вопросе? С ответа на это вопрос начнем следующую серию нашего увлекательного сериала.

Пять книг Василия Розанова, образующих единый цикл на тему влияния христианства на семью и сексуальность. Розанову мы обязаны концепцией «религиозных лучей». Христос — это «солнце» истории, чьи лучи преобразуют человечество, в частности в такой важной теме как семья и сексуальность. «Белые», видимые лучи — это христианская семья, верность и пр.; «простое и ясное в христианстве, тот белый луч прямой благожелательности, какой все видят». Этому посвящена книга «Около церковных стен». «Черным», невидимым лучам, неочевидным эффектам христианства — в центре здесь аскетизм, монашеский отказ от семьи, мироотрицание, «развращающее» влияние христианства на семью — посвящена книга «В темных религиозных лучах. Метафизика христианства (Темный Лик. Люди лунного света)»; сюда входят помимо прочего такие известные тексты Розанова как «Христос — Судия мира», «О Сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира» и «Люди лунного света» (в первой версии — «Люди третьего пола»). «Около церковных стен» — «арифметика» христианства; «В темных религиозных лучах» — «логарифмы» христианства.

Начальные этапы работы, которая результировала в этих двух книгах, мы можем найти в книге «Религия и культура», особенно во второй её половине.

В этот же цикл мышления Розанова о христианском влиянии на семью и сексуальность входят книги: «В мире неясного и нерешенного», посвященная метафизике секса, и «Семейный вопрос», где Розанов думает над тем, почему в христианском мире происходит кризис семейных ценностей.

О Розанове, о том, что христианство несет разрушительный нигилистический заряд мы уже писали — вне связи с полом и семьей — в статье «Во Христе прогорк мир. К генеалогии нигилизма и фундаментализма».

Subscribe to the Predaniya.ru channel on Telegram so as not to miss interesting news and articles!

Join us on the Yandex.Zen channel!