[email protected] 805-875-5153

Christianity and Phallocracy, 10: “My Homeland is a classless society. Is that enough for you? ”

0 Comments
Spread the love

Today: 103

Christianity and Phallocracy, 10: “My Homeland is a classless society. Is that enough for you? ”

Last time we came close to the identity of social and existential revolution.

Xiv.

Martin Heidegger and the proletariat

Martin heidegger

Existential overcoming of nonsense and finding God will be possible with overcoming the objective historical social conditions: with the proletarian revolution, which will destroy capitalism. How this is possible, we will be shown by a thinker who is far from both Christianity and Marxism – the great existentialist and thinker of the West, Martin Heidegger. In the text that most successfully reflects his religious and social philosophy: “Do poets need it?” Heidegger states:

““ … And are there any need for poets in this scanty era? ”The word“ era ”means that age, that era of the world to which we ourselves belong. For Gelderdin's historical experience, the appearance and the sacrificial death of Christ were the end of the day of the gods. ”

Attention: the death of the gods, godlessness, the onset of world nonsense began with Christ. In our cycle, we have the same reality as the end of traditional societies, as the Christian destruction of the world, necessary for the coming of the Kingdom. The process of beating the world started by Christianity. Farther:

“It was evening. Since the “united trinity”, Hercules, Dionysus and Christ, have left the world, the evening of the world epoch has been bent on night. World night is widening its darkness. A characteristic feature of this era of the world is the absence of God, the "gaping of God." Nevertheless, the absence of God, known by Glöderlin, does not dispute the continued existence of the Christian attitude towards God in the individual and the church, nor does it neglect this attitude. The absence of God means that no other God gathers visually and indisputably people and things around him and does not build world history and human existence in it from this collection. ”

That is, empirically Christianity, of course, exists, but Christianity, as something that the world “collects”, no longer exists. All this last time we saw with the Holy Fathers. We quoted Simeon the New Theologian and John Chrysostom, who claimed that only “signs” remained from the Church; Yes, the Church holds dogma and the Sacraments, but the true Christian experience lives only in monasticism; for the Church was then real when she practiced community of property; monasticism preserves genuine Christianity, for it practices the common property, then when most Christians have abandoned this community; but the monastery ceased to work in the modern era, according to Ignatius (Bryanchaninov). Christianity “visibly and indisputably” no longer “gathers” anyone and nothing, just as the first Christian communities and monasteries gathered. Further, Heidegger:

“But in the absence of God, something worse also makes itself felt. Not simply and not only the gods fled, but in the history of the world divine light itself died out. The time of the night of the world is a scanty, miserable, miserable time, for it becomes more and more scarce and dim. It has become so impoverished that it cannot, is not able to notice the absence of God as an absence. ”

Our era is so scanty that it does not notice its own poverty, it is not just atheistic, but does not understand the horror of its own godlessness. What exactly is it manifested in?

“In the place of what the world’s contents of things once seen to the eye endowed from within itself, it is ever faster, more resolute and definitively pushing itself into the objectivity of technical domination over the earth. This domination not only forms (teaches) all things as manufactured (exhibited) in the production process, but also forces the entire market to products of production. Human humanness and the materiality of things dissolve within this victorious, aspiring-to-success production (nomination) in the calculated market value of the market, which as a world market not only covers the whole earth, but as a will to will, is traded in the essence of being and thus leads everything is to the activity of calculation, which reigns the most obstinately where numbers are not needed. ”

Existential blessing specifically empirically is the victory of the market, the departure of the world to the market, what Heidegger calls a supply (production-consumer process, technical production, technical treatment of the world and people, modern science, total state, etc.) what characterizes capitalism). In the present, the being is cut off from being, being is forgotten and oblivion is itself forgotten. The market-oriented humanity, striving for success, does not notice the world’s night (Bryanchaninov: “we had to make the journey, not by day or by clear sunlight, but by night, by the pale light of the moon and stars”). Remember the above quote from Martynov: God, the mass and everything, getting into the set, becomes only an element of the production and consumer process, just as a product, entering the market, loses use value and acquires exchange value.

So, Christianity launched the process of beating the world, this process has gone so far that Christianity itself is dead, there is no God and there is not so much that the absence of It is not noticed. This ungodliness is nothing but the victory of the market. How to overcome this situation?

“World night should be thought of as fate. Mortals will turn around only if they see their own essence in it. ”

Let us translate: the domination of the market, production, technology, production is our destiny, and those who see their own essence in this turn will be able to make a turn inside. Who are those whose fate is production, whose essence is a turn within production? Who feels most strongly on himself, in his own being, the terrifying absurdity of being? Who is lost humanity? Who has the greatest influence on technology – so much so that it becomes the “appendage of the machine”? Who touched the market so much that he himself becomes a commodity? Who is the one who is the equipment and the market, that is, the one in whom the technology and the market reach self-awareness? The proletariat (for as an appendage of the machine, the proletarian is a self-aware machine, as a commodity (labor) the proletarian is a self-aware commodity). The proletariat is nothing called to become everything. As the single Kierkegaard experiences despair from within and turns to God, so the proletarian Marx, from within experiencing the horror of capitalism, accomplishes a revolution. Heidegger:

“Re-establishing the essence of poetry, Holderlin determines for the first time a new time. This time hastily departed gods and the future god. This is a scanty (miserable, troubled) time, for it is in double loss and deficit: the gods that are gone hastily are gone, and the gods of the future have not come yet. The essence of poetry established by Gelderlin is historically extremely, for it presupposes historical time. But as a historical entity, it is the only essential entity. The present time is scarce and pitiful, and therefore his poet is super-rich. ”

Modernity is characterized by a double absence: departed gods and future gods. The existential poverty of the present day is super-rich by the future gods, this is proletarian, revolutionary poverty. Why are we talking about the proletariat, and Heidegger about the poet? How are the poet and the poet related? Bibikhin, Heidegger's translator:

"The complete oblivion of being in the set (scientific and technical production) harbors the possibility of an unprecedented free return to being when technology becomes art, production becomes a work."

If our destiny is set, that is, production, and at the same time set – complete oblivion of being, world night of godlessness, then a turn – a turn in the set – is the transformation of production into a work, of the proletarian into a poet, the removal of alienation. Postavy is the totality of production, but Marxism speaks of the overcoming of this totality. The turn, carried out in danger of the complete oblivion of being, is empirically a proletarian revolution. Everything is done by the object of the set – it is in this that we understand the difference between "everything" and being. All being goes to the stand, and, therefore, the only thing that I put is not subject to – being of existence. Everything can become an object of our will, except the very existence of all this. It is in the complete objectification of the world that we meet with being face to face, with being as such, God purified from all natural and social forms: in the abyss of complete godlessness we will find God – a turn. The logic is very simple: if ontologically we have a world night, then empirically means a set, and therefore, a turn on the ontological level corresponds to an empirically internal overcoming of the set – the proletarian revolution.

Still, Heidegger speaks to the poet, not to the proletarians. About the one who only fixes what is happening, and not about what is happening for whom – his fate. Averins in the “Birth of Rhyme” Averintsev in “The Birth of Rhyme” claims that Greek-speaking Christians invented the use of rhyme in poetry. Agamben in "Time Left" states that Latin-speaking. Obviously, rhymed poetry appears simultaneously in both halves of the Christian world. And the fact that rhyme has gone from modern poetry is a consequence of the crisis of Christianity, a consequence of atheism: “aprosody is atheology” according to Agamben. The "super-rich poet" does not turn, but loses poetry itself, just as all of humanity loses being. But about the fate of art in the modern era, we wrote separately.

At this point in our thinking, it should be recalled that Heidegger is a non-Christian, reactionary thinker who was once a Nazi. The most important concepts of his late philosophy (and his most important concepts for us) – oblivion of being, set, turning – first appear in the Black Notebooks, Heidegger's diaries of the 30s, when he was a Nazi and tried to build something like a philosophy of nationalism. of socialism. Such things as Bolshevism and Christianity, he refers to the things of the outgoing era of oblivion of life, and National Socialism considers the forerunner of the era of new gods.

Alexey Losev and Classless Society

Alexey Losev

Alexey Losev is also a great critic of our time, like Heidegger, in the first half of his work (almost or without almost), the Black Hundreds. In the 1930s, when Heidegger was working on national-socialist philosophy, Losev just departed from the Black Hundreds and became a Marxist (a peculiar, of course, Orthodox Husserlian-Hegelian-Neo-Platonist-Marxist). Describing the New Time in the same critical tones as Heidegger, Losev, like him, also goes to the topic of production. Heidegger is an idealist in a bad sense: although trying to think in “epochs”, he does not understand their real essence, replacing them with rather obscure “destinies of being”. Hence the reason why the philosophical genius of Heidegger could be so deceived with Nazism. Heidegger does not think over the social as a separate category of thinking (and therefore he is overcome by the poet, the wordmaker, and not the proletarian, the artisan, that is, the one whose fate is the position). Losev, an idealist in a good sense, does not forget that any ideal implies material, that the social is the category of the ideal, and so on, so he can think of history in its specifics, and not go into a beautiful phrase. Let us recall his Christian dialectic, which has the last link in production, the dictatorship of the proletariat. We quoted relevant quotes on this. I just want to note here that anti-Bolshevism, anti-Christianity, reactionism, conservatism and Heidegger’s Nazism correlate with Losev’s Christianity and Marxism, although in fact they deal with the same topics. But Heidegger did not want to, disdained to think specifically socially. Their discrepancy can be seen in the topic "Motherland". Here are the beautiful phrases of Heidegger from the "Black Notebooks" that – it must be kept in mind – are written during the Nazi rule, when Heidegger himself was a Nazi:

“Being itself is in need; the need as the absence of the homeland and the center of existence of being ".

“He is a soothingly theologically“ God-proving ”explanation — not the elimination of alienation as foreignness — but the surprise of everything native.”

“Everything is groundless and pointless; if at all the soil and purpose exist in the proper order and wait. What is the unity of the people – if we consider that this way it will get out of the emptiness and this despair ”.

“The people are the soil on which all creation takes place; in relation to creation as a process, a people is even the root from which it grows and on which it stands. The people are, finally, the goal and the sphere of the impact of creation. ”

For whom the poet obtains the truth in Nothing of the World Night? – "for its people."

So, the theme of the absence of the Motherland, the theme of God, the theme of alienation, as well as the people and the soil. How specifically-empirically solved these issues in the Third Reich, we understand. And here is the “Life”, the artistic and philosophical text of Losev, a prisoner of the White Sea Canal, who wrote this text during the war with Reich. The text is important for us, because many elements of our own thinking have come together in it. I retell in theses:

1. Life is a monstrous, cruel, meaningless stream of random facts. We are born by chance, by accident suffer, by accident we bring suffering, by accident we die. Life is cruel nonsense. This is the world-feeling of the atomized subject in capitalism, having lost all ties with society, the world, God. The alienation of meaning. The individual, deprived of God, the cosmos and the community, feels like a speck of dust on evil, alien to him winds. At this stage, “Life” talks a lot about technology, that is, about the set.

2. If life is cruel nonsense, then, taken cumulatively, it is Destiny, Rock. The whole flow of events, taken in its entirety, is a self-generating, self-consuming Destiny. Every man, like every thing in general, is only a random particle in an endless and meaningless stream of births and deaths. This is the only metaphysics possible under capitalism.

3. However, in the most intimate, in the most individual, in the most inescapable and inner desire – in the desire for sex, in sexuality, in the desire to extend the Rod – we recognize our most dear – the Motherland. The most common and the most impersonal – the Rod – is at the same time the most personal, the most private. In the field of sex, the opposition of Fate and a private being is removed, because the most intimate private being (“I want”) is at the same time the most common (“I want what Rod wants”). If my freedom, my will, my desire coincides with the will of Rod, then it is not Destiny that rules me, but I myself am Rod, General. Being will itself in my will, my will is the will of being. Being wanted to be in my birth, it wants to be in my life and in my desires (at this stage Losev is almost a Nietzschean).

4. Cruel Fate turns into the beloved Motherland, the most dear. All the cruelties of life are not meaningless cruelties, but there is a Sacrifice in the name of the Motherland. What seemed like a cruel Fate turns our native Mother (which requires the Sacrifice). At this stage, it seems that Losev deified the life flow and all the nonsense and cruelty associated with it, it seems that Losev is building the philosophy of fascism – the philosophy of the Motherland and the Sacrifice, blood and soil. He stopped here – if not in specific formulations, then in essence – Heidegger (though not touching the topic of gender in the same logic, in which he does not touch the topic of social – in the logic of avoiding the concrete into beautiful abstractions; the logic of beautiful abstractions and ignoring the concrete has resulted in the adoption of Nazism).

5. But it turns out that our Homeland, the Homeland of all people and all beings in general, is a classless society. The most dear, the most “our”, the most “vital”, our very soil, the cause and the purpose of being of each and all of us collectively, is a life of love, a meaningful and joyful life (this ideal was “filled up” by religion – what we wrote above, this Motherland sons were all geniuses, this is the Motherland of the Absolute Truth, Beauty and Good – which is discussed below). The whole history moves in the name of such a Motherland, all sacrifices are made, in the name of it we live – when we love someone, give birth to children, etc. We overcome all the sufferings of life in the name of a classless society, which is our most intimate life, our innermost desire . Man is not “natural” to oppress and kill, he is “natural”, he wants – everyone wants – to love, to live in joy. Therefore, communism is the most dear, for everyone wants it, although it is unlikely that it calls it: to love naturally, to oppress it unnaturally:

“My homeland is a classless society. Is that enough for you? Classless society really is not something native for you. You were born in the age of cruel exploitation of man by man, in the age of the beastly struggle for existence. You have been used to this since childhood. For you, this is normal and natural. And you do not want to know that other relations between people are also possible. You do not want to know that it is much more natural for a person not to kill, not torture, not to force, that this is his most natural state, that this is his original nature, that this is his desired Homeland, his mother, his finally unconscious demand at every unkind event in life. "

То, что мы называем зло злом, свидетельствует о том, что мы понимаем «неестественность» зла, оно не «родное» нам, оно приносит нам страдание и мучит нас, оно нам чужое. Эгоистичнейшее из всех желаний — желание сексуальное — есть желание Общего (субъект эгоистично желает того, чего желает Род). В самом эгоистичном и глубинном находим коммунизм.

4-й и 5-й этапы характеризуют важнейшую развилку, два пути от экзистенциальной мерзости запустения капитализма. 4 есть фундаментализм, возвращение к крови и почве (нацизм ли, исламизм ли, христианский фундаментализм ли, все виды консерватизма, все виды ворчания по поводу современности и пр.). 5-й есть путь в грядущее, обретение истинной Родины. Бог, коммунизм — вот наше кровное, родное. Других путей нет. И да Родное здесь обретается через Род, пол, но не таким образом, чтобы прийти к крови и почве, но евангельским: «Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь». Наше интимно-родное — Небесная Родина, совпадающая с коммунизмом!

6. То есть у Родины в этом тексте есть два аспекта. 6.1. Каждое существо движется волей к радости; осуществление такой радости, жизни осмысленной и лишенной страданий есть бесклассовое общество. 6.2. Провидя за жизненным потоком вот это родное-вечное, причину и цель бытия, смысл всего, что происходит, последнее онтологическое основание — провидя эту Родину, Лосев таким образом шифрует Бога, Абсолют. Источник жизни — Бог, цель жизни есть осуществление Его воли — всякой радости и всякого смысла. 6.3. То есть родное/половое/любовное = бесклассовое общество = Бог. «Наша Родина — Революция,
Ей единственной мы верны!», как пелось в одной советской детской песенке.

Капитализм несет экзистенциальное опустошение, ликвидацию христианства. В этом опустошении зреет экзистенциальное сопротивление — и как следствие, формирует христианство как силу сопротивления. Здесь точка отождествления марксизма и христианства. Марксисты должны понять экзистенциальное измерение происходящего; христиане должны понять, что духовная борьба — именно как духовная — есть борьба социальная, политическая, экономическая. Капитализм украл смысл у обезбоженных, обездушенных, обессмысленных, обесчеловеченных масс: у революционного движения должно быть измерение экзистенциального протеста. Именно марксизм позволяет нам — верующим, ужасающимся современному безбожию — не впадать в ретроградство, проклятия, понять свое место в истории, понять, где вызов: борцы за веру — априори борцы за социализм, как то пространство, где вера снова станет возможной.

Гениальность и Абсолютная Истина

Михаил Лившиц

Кьеркегор понял истинные экзистенциальные условия современного субъекта, а Маркс — политэкномические. Хайдеггер и Лосев вывели нас на тождество экзистенциального и политэкономического. Юрий Слезкин: «достижением Маркса был успешный перевод пророчества об искуплении на язык науки».

Но, скажут нам, фундаментальная разница марксизма и христианства в том, что в христианской логике история есть процесс взаимодействия двух свобод — божественной и человеческой, а в марксистской история есть детерминированный материальный процесс. Заметим, что возражение это носит чисто метафизический характер: независимо от того, какую метафизику — религиозную или материалистическую — мы исповедуем, факт исторических преобразований есть просто факт. Нет ничего невозможного в том, чтобы разворачивать марксистскую логику на фоне религиозной метафизики (в марксизме как таковом ничего не изменится, если мы выбросим тезис о первичности материи — что он дает для марксистских анализов истории, общества и т. д.?). Бердяев в «На пороге новой эпохи» писал:

«Маркс утверждал себя материалистом из реакции против отвлеченного идеализма, которым часто пользовались для защиты социальной несправедливости. Но можно было бы показать, что материализм его очень сомнителен. Он, напр<имер>, требует, чтобы все рассматривать не только объективно, как вещи, но и субъективно, как человеческую активность. И он видит в экономике человеческую активность и отношения людей между собой. С этим связано замечательное учение о фетишизме товаров. Это есть иллюзия сознания видеть в экономике объектные, предметные, вещные реальности, находящиеся вне человека и которым человек рабски подчинен. Капитал есть отношения людей в производстве, а не предметные реальности, вне человека находящиеся. Поэтому активность человека может победить так называемые необходимые экономические законы и изменить строй общества. Маркс даже говорит, что нужно создать общество, в котором не человек будет зависеть от общества, а общество будет зависеть от человека. Старое истолкование марксизма, как крайнего социологического детерминизма, неверно. (…) Материализм самого Маркса очень спорный и вызван реакцией против отвлеченного идеализма его времени, которым пользовались для поддержания несправедливого социального строя. У Маркса были несомненные элементы экзистенциализма, таково все его экономическое учение. В тезисах о Фейербахе Маркс говорит, что основной ошибкой старого материализма было рассматривать все исключительно объективно, как вещи, а не субъективно, как человеческую активность. Маркс разрушил понимание хозяйства буржуазной политической экономией как предметных реальностей, он видит в хозяйстве лишь трудовую активность людей и их отношения в производстве. Поэтому он отрицает экономические законы. Замечательное учение о фетишизме товаров и создаваемых им иллюзиях есть экзистенциальное учение. Но марксисты неохотно признают экзистенциальное истолкование многих сторон в учении Маркса».

Подлинная интенция марксизма состоит в видении рабства человека у социальных и космических сил, в желании это рабство преодолеть и сделать человека свободным. Да, говорит Маркс, человек детерминирован экономическими процессами — и это ужасно, это надо преодолеть. Подлинный пафос марксизма — не в утверждении экономического детерминизма, материализма, а в желании от него освободиться. Разве марксизм не состоит в утверждении центральной роли труда, производительных сил — то есть активности, творчества, свободы человека? Разве марксизм не философия свободы — освобождения, точнее? И разве это не то же самое, что утверждает христианство? Разве христианство не религия, утверждающая, что человек грехопадением впал в рабство, а история спасения есть история освобождения человека от этого рабства? Марксизм — впрочем, как говорилось уже тысячу раз разными мыслителями и исследователями, — есть секуляризация библейского мышления, или — мне кажется, так точнее — применение библейской логики к социальным, политическим, экономическим реалиям.

Седлачек, «Экономика добра и зла» :

«Новый Завет (или, лучше, Новое Соглашение) и экономика связаны друг с другом гораздо больше, чем можно подумать. Из тридцати изложенных в нем притч Христовых девятнадцать (!) имеют экономический или социальный контекст: о вдове, потерявшей монету; o деньгах, когда Иисус наказывает раба, не пустившего в оборот доверенные ему средства; о нечестном управляющем о наемных работниках; о двух должниках; о богатом глупце и т. д. Было отмечено, что в Библии можно найти тысячи стихов, касающихся экономических и социальных тем, вопросов справедливости, богатства или денег. Подобные сюжеты в Ветхом и Новом Заветах находятся на втором месте по частоте их использования (после идолопоклонства). Что касается Нового Завета, то вышеуказанным темам посвящен в среднем каждый шестнадцатый стих, а в Евангелии от Луки вообще каждый седьмой».

То, что вся «экономические» места Писания надо толковать именно экономически, а не духовно, утверждал Иоанн Златоуст:

«(Пророк) прежде всего указывает на то, что составляет первое, среднее и последнее из зол, — сребролюбие и корыстолюбие в торговле. Впрочем, некоторые, не разумея неизреченной премудрости Божьей, принимают эти слова в переносном смысле. Великий и возвышенный Исайя, говорят они, не стал бы говорить о плутовстве менял и испорченности корчемников, но серебро здесь означает изречения Божье и вино – учение, которое они искажали прибавлением собственных мнений. Я не порицаю и этого объяснения, но говорю, что другое более справедливо. Говорить о таких предметах не только не недостойно пророка, но даже весьма достойно и его и человеколюбия Божьего».

Итак, говорить о «экономике» не только не недостойно, но даже весьма достойно человеколюбия Божьего.

Но, скажут нам, марксизм вообще не знает «вечных истин», ему чужды «истина, добро, красота», марксизм все сводит к классовой борьбе. «Общественное сознание», все идеалы человечества, согласно марксизму, есть лишь эпифеномены экономики. Это крайне вульгарное понимание марксизма. Советский философ Лившиц, специалист по общественным идеалам Маркса, Энгельса, Ленина и марксизма вообще, учил, что история имеет «объективный идеал» — бесклассовое общество. Каждый момент классовой борьбы и ее следствия в смене формаций — родоплеменного строя на рабовладение, рабовладения на феодализм и т. д. — есть моменты единого всемирно-исторического процесса установления бесклассового общества, коммунизма.

В этом смысле все идеалы, все истины, все прекрасное, что было создано человечеством, было создано как составные моменты коммунизма. В этом смысле все культурные достижения человечества «объективны», независимы от классовой борьбы, хотя опалены ее огнем. Классовая борьба ведется не только за кусок хлеба, за власть и пр.; «духовное» не есть лишь общественное отражение этой борьбы; принципиальным образом классовая борьба ведется за объективный идеал истории — коммунизм.

«Грехопадение» «вульгарной социологии» (расхожего марксизма), по Лившицу, состоит именно в том, что она не может соединить абсолютное содержание духовной жизни людей с ее относительной, временной и ограниченной стороной. Пролетарская революция не есть отрицание старой культуры, а есть отрицание отрицания, отрицание разложения культуры при капитализме, восстановление всех достижений истории человечества (своего рода апокатастасис, рекапитуляция, говоря богословски, Лившиц — де-факто создатель эсхатологии марксизма). Истина, красота, справедливость — не условности времени, не условные знаки классовых сил, а высшее содержание классовой борьбы. «Марксизм есть истина всех предшествующих утопий» (Лившиц, в частности, упоминает первохристиан, мистиков, иоахамитов). Марксистский путь от утопии к науке не есть отрицание утопии, а путь введения содержания утопии в действительную жизнь. Марксизм не противопоставляет диахронию и синхронию, историческое и вечное. История есть «раскрытие того синхронного, что есть в бесконечном, что есть в абсолютной истине как мироздании в целом». Удивительно и прекрасно, что ортодоксальный марксизм Лившица (Лившиц — один из создателей официальной советской философии истории и культуры, социалистического реализма в частности) сводится к апологии истины, добра и красоты, их объективного, внеклассового, «вечного» характера.

Хочется только спросить: что с религиозными истинами? Войдут ли они в коммунистическое восстановление, спасение, реализацию всех истин, открытых человечеством в истории? Так или иначе подлинная марксистская философия знает «вечные истины» — что дает нам возможность соединения марксизма с богословием, которое ведь тоже, конечно, знает «вечные истины», но знает и историзм (который, повторим, вообще сам по себе появляется в Библии) и тоже ставит на Грядущее Царство, Конец Истории. Прекрасный пример взаимопереводимости марксизма и богословия. На всякий случай: я понимаю, что сам Лившиц крайне негодовал бы, узнав, что его наследие будет использовано так, как сейчас использую его я; он был большим и талантливым критиком подобных проектов; свою версию диалектического материализма он развивал, помимо прочего, в ответ на религиозную критику марксизма в том, что последний не может дать цельного идеала, не отвечает на «проклятые вопросы».

Как живет Абсолютная истина в относительных социальных условиях, можно увидеть на примере гениальности. Лосев объяснял гениальность Илиады и Одиссеи (в первом томе «Истории античной эстетики») тем, что они создавались между родоплеменным и рабовладельческим строем.

Если обычная культурная продукция так или иначе является идеологией данного строя, то в случае зависания между двумя формациями создается эффект свободы от формаций, от общества — так появляется «гениальность» и классика.

На вопрос марксистского искусствоведения: почему взлет искусства не совпадает со взлетом формации, Лосев отвечал так (к слову, Лившиц отвечал подобным же образом): взлет искусства приходится на стык формаций (поэтому так часто кажется, что взлет искусства приходится на эпоху упадка; не в упадке дело — рядом с упадком взлёт новой формации, а в эффекте свободы от общества).

Пореформенная Россия: крепостное право только-только отменено, но при том сохраняется помещичье землевладение, община, сословия и самодержавие, при этом монастыри и старцы актуальны, не пережиток, при этом цветет капитализм, при этом в стране развивается революционное движение, желающее снести все это к чертовой матери (ультрапрогрессивная революционная интеллигенция с еще не умершими в народе революционным религиозным утопизмом — Средневековье существовало одновременно с современностью, что дало жизнь русской революции и великой русской культуре). Все это позволило русской литературе стать тем, чем она стала.

Борхес определял классическое произведение как такое, которым можно наслаждаться без знания контекста его создания, контекста жизни героев и пр., то есть классическое произведение не только не прилеплено к своей эпохе, но становится классическим в отрыве от нее. Так Маркс, считая тривиальным вопрос о социальной природе искусства, считал подлинно нетривиальным вопрос о том, почему искусство, вышедшее из своего социального контекста, остается «прекрасным» для других социальных контекстов (почему «рабовладельческая» культура Античности кажется нам прекрасной — нам, живущим при капитализме?).

Человек из-за эффекта зависания между формациями как бы возвышается над ними — великое искусство как бы не имеет социального контекста, поэтому «прекрасно» для них всех, существует как бы вне классового общества. Таким образом всякое великое искусство есть искусство бесклассового общества. И следовательно, появление шедевров стоит ожидать в схожих условиях: сейчас, например, на Кавказе, где синхронно бытуют элементы родоплеменного строя (тейпы и пр.) и ультрасовременность (вроде небоскребов); в мире, где люди уже активно пользуются смартфонами, но еще могут горячо спорить о религии, можно ждать появления шедевров. Ренессанс обязан своим взрывом гениальности зависанием над Средневековьем и Новым временем: когда Новое время сформировалось уже вполне, ничего подобного Ренессансу не появлялось. Иными словами, «гений» — человек бесклассового общества, по нему можно судить, какими будят люди при коммунизме или каким они «созданы» в идеале («родовая сущность человечества» в марксизме). Более подробно о согласовании марксизма мы уже писали, мы прошли, однако, большой путь, и постепенно добавляем много новых экзистенциальный моментов этого согласования.

На этом этапе мы можем объяснить социальную сторону уникальности первохристианства. Лосев в смене формаций выделял два больших периода, назовем их эонами: эон вещи (родоплеменной строй, раннее рабовладение, рабовладельческие империи) и эон личности (феодализм, капитализм, социализм). Если коммунизм являет себя в перепадах формаций, то максимум коммунизма будет приходиться на перепад эонов. Так оно и было: мы говорим о первохристианстве, о «коммунистических» первохристианских общинах. Первохристианство, находясь в центре истории (между двумя эонами), тем самым находилось максимально над историей, максимально являло Конец истории, объективный идеал истории. Ведь оно и было одновременно жизнью Царства здесь-и-сейчас и Вестью о Пришествии Царства в Конце истории.

Где, однако, пересекаются политэкономические и экзистенциальные реалии? Там же, где обретается влечение, — в психике субъекта. Вот поэтому следующий наш разговор, связующий все темы нашего цикла, — о лакановском учении о прибавочном наслаждении.

Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!