[email protected] 805-875-5153

Christianity and Fallocracy, 9: “In the proletariat that took shape, the abstraction from all human is almost complete, even from the appearance of humanity”

0 Comments
Spread the love

Today: 205

Christianity and Fallocracy, 9: “In the proletariat that took shape, the abstraction from all human is almost complete, even from the appearance of humanity”

Last time we wrote about the identity of the existential criticism of modernity by Kierkegaard and the social criticism of modernity by Marx. We continue.

Socialism and religion

The attack on Christianity from the inside is more powerful than the attack from the outside. The atheists, attacking Christianity, do not expose it as non-Christianity, whereas Kierkegaard exposes it as pseudo-Christianity.

Christian Kierkegaard argued mainly with contemporary Christianity. Similarly, Marx, as we have already noted, argued mainly with atheists – “bourgeois radicals”. Marx explained ideology in general and religion in particular by the contradictions of the real world. According to Marx, the point is not to criticize the absurdity of religion — it is easy — but to explain how it appears, its real sources: real contradictions are discharged in the illusory resolution of religion. But this means: as long as there are contradictions, there will be religion. Not to mention the fact that most Marxists (Marx once said: "in any case, I am not a Marxist") do not understand the true nature of ideology: why does a person need to justify anything at all, "sanctify", where does the desire for an ideal come from? Like the criticism: “the believers have devoured something there” is fine, but what is “deification”, why do it at all? Religion, according to Marx, is not a reflection of social reality, but its “replenishment”: each given society does not correspond to the social ideal, religion dispatches this discrepancy, completes the given to the ideal (Marx: religion is the “solemn replenishment” of the world, the same time, the expression of real misery and protest against this real misery ”).

This means: if you want to destroy religion, you must destroy the conditions for its emergence, that is, the system of oppression. That is, religion will always be, for there will always be existential contradictions: meaning, death, love, etc. And moreover, religion is in its essence an ideal revolutionary ideology, because it affirms the existence of an ideal world contrary to the real world (the world of inequality, oppression and .) – even when it works as an expression of poverty, it can do it, playing on the contradiction between the ideal and the given, that is, in the depths of its remaining protest against the poverty. This protest is always in religion, albeit in sleep mode.

Moreover, this is precisely why the era of socialism will be extremely religious: for there will be no other contradictions besides existential contradictions under socialism. Marcuse argued that socialism will not remove two alienations: the alienation of historical justice and the alienation of life. That is, under socialism, people will continue to die and the victims of history will not be avenged, they will not “rise”. But it is precisely these two problems that religion "solves". Considering that under socialism there will be no other problems at all, apart from these, the only actual problems will remain metaphysical problems: “why do I live”, etc.

Note that these problems were not relevant for the most part of the story, they were obscured by the problems of survival, etc. Religion was for almost everyone and almost never was relevant: it was necessary to survive, to fight. It will be relevant under socialism. Only under socialism will people be genuine atheists and genuine believers, which is why I consider socialism as a pre-apocalyptic era, an era where the choice between the Antichrist and Christ will not be overshadowed.

Marxism is often blamed, and not without reason, for its lack of existential depth, ethics, for reducing the human being to nothingness, for not responding to the deepest inquiries of the human spirit, etc. The famous Freudo-Marxist Erich Fromm tried to divert these accusations as follows . Man is essentially religious, every person has a “system of orientation and worship” – both for an atheist, and for a materialist, etc. (each of us has and cannot but have this or that, thoughtful or ill-conceived, conscious or unconscious picture of the world, and within this picture, to confess one or another value, it’s just a fact of our psyche that, by virtue of its structure, has always somehow thought and ordered the world). Moreover, the one who calls himself a rationalist, a modern man, in fact, often turns out to be an elementary fetishist (a person who bows before success, ideology, society, etc.). The same is true of people who call themselves Christians: too often the monotheists turn out to be idolaters.

The true watershed, argues Fromm, is not between atheism and religion, but between "rational faith" and "irrational faith." The first is a well thought out free system of orientation and worship of good, reason, love; the second is the system of orientation and worship of cruelty, authority, etc., imposed by society.

Examples of the first – Marxism, Christianity. Examples of the second – Stalinism, Calvinism. Returning to the theme of religion as “replenishment”: religion can fill the lag between this imperfect society and the social ideal in two ways: in favor of the oppressors (filling in such a way that the masses are reconciled with oppression) and in favor of the oppressed (pointing to the incompatibility of this world, in evil lying, – to the other world).

Faith is something a man needs, without it he is lost, ill. The struggle against faith, Fromm believed, is no longer progressive, as it was once, now reactionary, undermines the progressive forces of humanity. Relativism, cynicism – the first enemies of progress at the present stage. We must believe in humanity, progress, love, justice, fraternity. Not faith, but cynicism – the ideology of modern capitalism.

Xiii.

The social dimension of metaphysics

Capitalism, by destroying religion, destroys it as an ideology, as an instrument of exploitation; thus, he performs the negative work of cleaning it. However, not leaving any other connections, except commodity-money, he kills all others, in particular, religion in its authenticity. Thus, the struggle for socialism is a struggle for religion, moreover, for the revival of religion in its purity. Capitalism, making the world more and more senseless, is preparing a huge void to fill with the coming Christianity, and it generates a great existential hunger. Atheism can only be defeated by defeating the conditions of its formation — capitalism: a thought is purely Marxist, for atheism is a certain ideology, that is, something determined by the economic basis; atheism triumphs under capitalism, that is, with the liquidation of capitalism, atheism will die away; and also – and it is necessary for believers to understand – atheism is senseless to criticize, it is necessary to destroy the conditions of existence of atheism.

We need an existentialist interpretation of Marx and a Marxist interpretation of Kierkegaard. The proletariat is an existential category, the proletarian revolution is an existential revolution, a revolution for humanity, for meaning, for God. Marx:

“Since in the proletariat that took shape, the abstraction from all human is almost complete, even from the appearance of human; since in the living conditions of the proletariat all the living conditions of modern society have reached the highest point of inhumanity; since in the proletariat a man lost himself, however, at the same time, he not only gained the theoretical consciousness of this loss, but also directly compelled to indignation against this inhumanity with the command of the inevitable, not amenable to any embellishment, absolutely imperious need, of this practical expression of necessity, in view of all this, the proletariat can and must liberate itself. But he cannot liberate himself without destroying his own living conditions. He cannot destroy his own living conditions without destroying all the inhuman living conditions of modern society, concentrated in his own position. ”

Karl Marx

Marx here describes the existential devastation, the meaninglessness of the world, the leveling of the subject, that is, the same thing as Kierkegaard. But Kierkegaard describes all this at the level of a subject – and therefore we speak of an existential revolution, and Marx describes it at a social level, and therefore we speak of a social revolution. But this is one and the same: the subject is unthinkable without communication with other subjects; Thus, both our authors speak of the same revolution in its different aspects (the aspect of the subject and the aspect of the connection of the subjects). And therefore we say:

Atheism is the religious definition of the proletariat. In the atheism that took shape, the abstraction from all divine, even from the appearance of divine, is almost complete; as in the life conditions of atheists, all the life conditions of modern society have reached the highest point of anarchy; since in atheism man lost God, however, at the same time, he not only gained the theoretical consciousness of this loss, but also directly compelled to revolt against this disobedience with an inevitable command that cannot be beautified, absolutely imperious in the sense of humanity, God, in view of all this, atheists can and must themselves find God, meaning, humanity. But they cannot find it all without destroying their own living conditions. They cannot destroy their own living conditions without destroying all the godless living conditions of modern society, concentrated in their own position.

Vladimir Martynov writes in “Kazus Vita Nova”:

“The space of a megapolis is a space of consumption, and no matter how different social and anthropological functions sound objects may have in this space, be it Buddhist monks singing, Obrebt’s Mass, Monteverdi’s opera, Mozart’s symphony or Stravinsky’s ballet, all this inevitably turns into consumer products. The musical space of the megalopolis can be likened to a huge supermarket, on the shelves of which, instead of cheeses, sausages, fruits, wines and other products, there are works of different eras, cultures, trends, genres and styles that can satisfy the needs of visitors with a wide variety of tastes, preferences and ambitions. It doesn’t matter that at one time and in one’s place all these musical products could be aimed at very different goals: serving God, striving for the sublime, discovering new possibilities of music or expressing fear of life — it’s important that supermarket, they are beginning to serve a single purpose, namely to be consumed, although the producers of the products themselves may subjectively feel differently and disagree with this statement. ”

Isn’t it true with all religious practices – worship, prayer, etc.? The temple is only one of the buildings inside the metropolis, and it is subject to the laws of the metropolis. All these things were created in a specific context, and, falling into a completely different context of consumer society, while remaining in appearance as if by the same, do they not change their meaning to the opposite – “consumer”?

Every statement now and every action now cannot but fall into production-consumption. In other words, whether you like it or not – your statement and your action, all your practices will become prostitutes, for they automatically fall into the sphere of production and consumption. That is why pathos is now especially ridiculous: the pretentious prostitute is ridiculous; the prostitute criticizing prostitution is especially ridiculous, not realizing that she is a prostitute. But a prostitute who is aware of her prostitution and from the inside of this awareness criticizing prostitution is worthy of all respect. But she will have no pathos anymore.

Here it is necessary to make an important remark. The “nonsense of life”, “the godlessness of the world”, “the death of God” are objective historical social categories. That is why disputes with atheism are ridiculous: atheism is not a concept, but a given. Not in the sense, of course, of being God in Himself. And in the sense of closeness of humanity from Him. The way mankind works now does not imply God.

Atheism is not overcome theoretically, only practically. Faith is a certain experience, dogmatism is only its articulation. The experience of being together. The experience of God in the Old Testament: deliverance from Egyptian slavery, the joint community of Israel; the experience of God in the New Testament: deliverance from sin and death, community of the Church. The Christian faith was held by “communist” early Christian and monastic communities. But the Market has destroyed communities, every connection, except commodity-money, every experience, except the experience of an atomized individual in the silent spaces of the market and empty space. For faith to return, you need a space of new experience. Feudalism had a meaningful social and cosmic picture of the world a la Dante or Aquinas. Capital has destroyed it: there is no community, no meaningful cosmos, there are only endless cold spaces, horrified by the silence of Christian Pascal.

Our experience is the experience of godlessness. It is only necessary to understand that this experience is a religious experience, to understand its significance. The despair of godlessness bestows the ultimate power of human God-searching. Nowhere do we need God more than godlessness.

Soren Kierkegaard

Lucien Goldman, an orthodox Marxist – that is, a materialist, an atheist, while few people understand the religion, theological and existential issues, in the Hidden God wrote:

“Destroying the very idea of ​​a person about a community, a community, replacing them with an infinite sum of rational, equal and interchangeable individuals, rationalism destroys the idea of ​​an orderly universe, replacing it with an idea of ​​an infinite space without quality, parts of which are strictly identical and interchangeable. The mechanism appeared as both an intellectual and industrial victory over the world; for the scientist, this victory made the world understandable and comprehensible, for the artisan – to be processed. People, physical nature and space, humiliated to the level of objects, began to behave like objects; in the face of the great problems of human life, they kept silence. Having lost both the universe and the human community, the only means of communicating with the world of people, God could no longer talk to man and left his world. God left the world, but only a few intellectuals noticed. Only in our days has it become clear to what terrible, menacing dangers a person leads to (the one described above). ”

As you see, Goldman for us here brought together the scientific, economic, existential, religious problems of our time, which arose with the rule of the bourgeoisie and, therefore, solved only in overthrowing this rule. Goldman’s logic, by the way, can be applied to the “weirdness” of Kierkegaard’s historiosophy, which we talked about above. Kierkegaard is a tragedian in Goldman’s terminology, that is, almost a dialectician, like Marx and Hegel, a thinker who understands opposites, etc. He sees the discrepancy between the ideal of the given, sees the impossibility of realizing the ideal, but being a tragedian rather than a dialectician, he is incapable of historical thinking the interaction of the given and the ideal. Hence the Kierkegaard paradox: the eternal bliss of the individual depends on the historical event of Christ, and this dependence is not historical.

For example, Marx, a critic of capitalism, asserted his progressiveness: capitalism, destroying the old world, is preparing a platform for the new. Including existentially: the old coercive religion is destroyed, Christianity is ready for the coming free Christianity. “Social being determines social consciousness”: existentialism is a way to keep existence (Christian existentialism – Christian existence) under capitalism, Marxism is a way to overcome capitalism. We must retain the dual character of capitalism: by destroying a community, condemning to existential nonsense, capitalism nevertheless confers negative freedom, a condition for future freedom, a positive one.

We could see this duality in the above discussion about the community and money from Kiekegor, as well as in the dialectic of Losev and Solovyov, who spoke of modernity as the negative destruction of the old community for the sake of positive construction of a new (Christian) community.

Fromm, freudomarkist, “Escape from Freedom”:

“The collapse of the medieval feudal system in one definite sense affected all classes of society in the same way: the individual was left alone and isolated. He became free, and the result of this freedom was twofold. The man lost his former sense of confidence, a sense of unquestionable belonging to a community; he was pulled out of a world that satisfied his need for confidence — economic and spiritual; he felt lonely and anxious. But at the same time, he was free to think and act independently, could become the master of his life and dispose of it of his own free will – as he can, and not as prescribed to him. ”

То есть капитализм, обезбожив человека и его мир, даровал свободу для строительства нового мира — то есть создал единичного Кьеркегора, пролетария Маркса. Нечто подобное говорит Иоанн Златоуст: подлинная вера богоизбранному народу открылась после уничтожения Израиля как государства, после разрушения Храма:

«Видишь, как везде видна польза плена. Те, которые всегда привязаны были к земле, надеялись на ассириян и египтян, на крепость стен, на множество богатства, теперь отрешаются от всего этого, прибегают к непобедимой деснице, обращаются к этой надежде, приобретают высокие мысли и, отказавшись от земли и лишившись храма, — потому что храм их был разрушен, — призывают наконец самого Бога с неба».

Но так же обстоит дело и с пролетариатом. Лишившись всего, пролетариат готов взять все.

Важно понять, что теологические и метафизические доктрины вообще (атеизм, например) не висят в воздухе, они — не порождения «чистого мышления». Все они имеют какое-то социальное измерение. Будем же думать над социальной природой нашей собственной теологии. Например, пользуясь формулой Маркса, мы можем посмотреть, насколько та или иная теология является отражением убожества мира, а насколько — протестом против этого убожества.

Я, вообще, думаю, что теологические и философские споры надо переформатировать: все возможные аргументы сказаны, и в тысячный раз спорить о сола скриптура, предопределении, бытии или небытии Бога и пр. просто скучно. А вот сказать: христианская ортодоксия (Новый Завет, писания Святых Отцов) сформировались внутри коммунистических (первохристианских и монашеских) общин — это уже интересней.

То, что обычно критикуют в «историческом христианстве», сформировано в феодализме, но там еще христианство удерживалось в общине (крестьянской общине, городской коммуне, в том же монашестве прежде всего). Феодализм — первая стадия диффузии христианства и мира сего, где мир заражает христианство так, что оно в итоге умрет (атеизм), а христианство заражает собой мир так, что он навсегда изменится (и я снова приведу в пример атеизм, ибо до и вне христианства не бывало обществ массового атеизма; но и, конечно, все неисчислимые следствия христианства). Общину стал разрушать зарождающийся капитализм — реакцией на это был протестантизм (как показывает, например, Фромм в «Бегстве от свободы», да и многие другие авторы вроде Энгельса, Беньямина, Вебера и пр.).

И принципиальна здесь протестантская ненависть к монастырю, той социальной форме, где удерживалась социальность,как можно более близкая к первохристианству. (Надо ли говорить, что протестантские общины, как бы они ни ссылались на первых христиан, почему-то не вводили общности имуществ, отмену внутри своих общин социальной иерархии, то есть всего того, что делало первохристианскую общину реальным присутствием Царства в мире сем. А делали они скорее нечто противоположное.) С победой капитализма, то есть с уничтожением общины, торжествует атеизм. Капитализм, однако, по мере своего развития дорастает до своего диалектического снятия в социализме, снимая товарно-денежные отношения, приводя к торжеству чисто человеческих отношений, то есть снимая атеизм в некоей неизвестной нам грядущей новой экзистенциальной (религиозной) ситуации.

Иоанн Златоуст

Реформация — вот та точка, где христианство сталкивается с наступающим капитализмом. В линии Томаса Мюнцера, анабаптистов, таборитов и пр. христианство бросает вызов капитализму, прямо борется за его уничтожение, за социализм как единственную адекватную социально-экономическую форму христианства. В линии Лютера, Кальвина и пр. христианство сдается и становится идеологической обслугой капитализма.

То же самое и в России: синодалы — наши англикане, поповцы — наши лютеране, беспоповцы — наши радикальные протестанты, хлысты — харизматы, скопцы — шейкеры и т. д. Русский раскол происходит в момент вхождения России в капиталистическую миросистему. Это вхождение раскольниками отмечено как «взятие благодати на небо», как власть коллективного Антихриста (царь, патриарх и пр. — а как иначе, если именно тогда в России на полную вводится крепостное право, то есть сверхэксплуатация людей, вплоть до их продажи, в целях продажи продуктов их труда на рынках; как-то часто забывают, что крепостное право — не атавизм Средневековья, а новация Нового времени для России, как той же новацией было рабство для Америки). Беспоповцы поняли, что подлинное христианство возможно теперь только как голое, бездомное, беспоповское, бесцерковное, ибо община уничтожена. Лучше сжечь себя, чем жить под властью Антихриста, в полностью обезбоженном мире.

В гарях раскольников (акт самосожжения, распространенный у старообрядцев), в Мюнстере, Таборе горела истинная вера, больше не находящая себе места в мире. Но не сгорела и восставала раз за разом (ибо Евангелие оставалось, как бомба замедленного действия, пользуясь метафорой Бибихина); «официальная» же вера «побеждала» и гнила, гнила, пока не пришла к мерзости запустения. Мы более не можем верить. Мы только можем хотеть верить. Капитал разлагает все связи, кроме товарно-денежных, и поэтому никакой общины, никакой Церкви больше не будет. Отсюда неизбежность протестантского индивидуализма: человек атомизирован и брошен во власть безличных экономических сил (коллективного Антихриста). Община уничтожена, индивид, если он хочет верить, может верить только как единичный Кьеркегора, то есть оторванный от социума (или будет атеистом, если не отрывается от товарно-денежных отношений).

Протестантизм не конфессия, а современное состояние христианства, все католики и все православные ныне — «протестанты». И это ужасно. Приходская община стала необязательным факультативом, община более не главное, не принципиально важна для жизни человека. Как община альтернативной жизни, как пространство Иного Бытия она не работает — как работала первохристианская, монашеская и, насколько было возможно, — феодальная. Поэтому и Церковь неизбежно становится одной из корпораций, предоставляющей те или иные услуги, тот или иной досуг. Главное — понять то, что понимал Кьеркегор (протестант): христианство как оно есть в современности — псевдохристианство, а истинный прыжок веры можно совершить только перед лицом осознанного отчаяния, осознанной обезбоженности.

Крайнее религиозное убожество современности, где оно более убого — в простом отрицании религии атеизмом или в религиозном убожестве современной религиозности сайентологов, мормонов, харизматов, фундаменталистов, младостарчества, приходского язычества и т. д.?

Атеизм хотя бы выражает подлинный опыт индивида: он живет в безбожной реальности и говорит: «Бога нет». Атеизм — подлинный религиозный опыт современности: вот за него и надо религиозно держаться. Верить в Бога в современную эпоху можно только вторым шагом, осознав и приняв атеизм, осознав его неизбежность — отталкиваясь от него. Другая вера — лишь идеология. Нельзя верить в Бога, когда весь окружающий мир (и ты сам) функционирует отнюдь не по-Божьи (а «мир» это социальность, то есть то, где мы выступаем собственно как люди — в любви или грехе, и вот у нас нет той социальности, которая была у первых христиан, монахов или средневековых людей, у нас есть только социальность мегаполиса). Ты можешь исполнить мессу Обрехта, но она неизбежно превращается в продукт потребления. Ты можешь быть «практикующим христианином», но ты неизбежно — или капиталист, или наемный работник, а вера твоя, стало быть, — только «досуг». Ты сам — и «вера» твоя — подчинен ритмам производства-потребления.

Социальное измерение метафизики у Святых Отцов

Но не впали ли мы умствованиями своими в ересь? Критерий православности — в святоотеческом учении. Говорили ли что-то обо всём выше сказанном Отцы? Ещё как! Святитель Иоанн Златоуст:

О том, что богословские споры это конечно интересно, но для начало бы надо решить социальные проблемы:

«Многое можно было бы сказать об языческом суеверии, о манихеях и маркионитах, и при помощи благодати Божией поражать их; но подобные беседы теперь несвоевременны. В самом деле, можно ли говорить о таких предметах тем, которые и своего собственного не знают надлежащим образом, которые еще не убедились, что любостяжание есть зло, — можно ли преждевременно переходить с ними к чему-нибудь другому? Христос говорит: если кто «не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк. 14:33); а маммона говорит: возьми хлеб у алчущего. Христос говорит: «одень нагого» (Ис. 58:7); а маммона говорит: раздень нагого. Нельзя, подлинно нельзя человеку сребролюбивому видеть когда–либо лице Христово; это одна из невозможностей. Сребролюбие есть корень зол. И если имеющий один порок лишается славы, то куда станет носящий в себе этот корень? Раб денег не может быть истинным рабом Христовым. Я желал бы всегда беседовать с вами о царствии; желал бы поведать сладость общения со Христом. Хотя это превыше всякого слова и всякого ума, а все же, по силе возможности, я желал бы говорить об этом. Но что делать? Неприлично говорить о царстве с тем, кто страдает горячкой, и находится в худом состоянии. С ним прежде надобно поговорить о здоровье».

Итак, для начала решим социалные проблемы, а там разберемся и с богословскими. Дальше, из Златоуста:

«Церковь тогда (у первых христиан) была небом; Дух устроял все в народе, руководил и вдохновлял каждого из предстоятелей. А теперь у нас одни только знаки тогдашних дарований».

«До каких пор будем мы любить деньги? Я не перестану вопиять против них, потому что они причиною всех зол. Страсть эта внедрилась в сердца даже таких людей, которые, по–видимому, благочестивы. Устыдимся евангельских заповедей: слова содержатся только в Писании, а в делах наших совсем не проявляются».

Подлинная Церковь была только у первых христиан; у нас — только её знаки, только символизм Церкви, а не сама Церковь, учит Златоуст. Почему так? Почему побеждает атеизм?

Почему же ныне не все веруют? Потому, что дела наши не хороши, и причиною этому мы сами; обращаю слово к нам самим. Тогда многие из обращающихся привлекаемы были и жизнью (верующих). Тогда у всех «было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее, и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян 4:32, 35), и жили они жизнью ангельской. Если бы то же было и теперь, то мы обратили бы всю вселенную и без знамений. И скажи мне, что ты станешь говорить язычнику, как скоро сам хищничаешь и лихоимствуешь? Отступи, скажешь, от идолослужения, познай Бога, не стремись к серебру и золоту. Но разве он не засмеется и не скажет в ответ: сперва научи этому самого себя; Ведь не одно и то же — идолопоклонствовать, будучи язычником, и совершать тот же самый грех, будучи христианином. И как мы будем в состоянии других отклонить от идолопоклонства, когда и сами не удалились от него? Не говори мне, что ты не кланяешься золотому идолу, но докажи мне, что ты не делаешь того, что повелевает золото. Когда язычник увидит, что тот, кому заповедано любить и врагов, лихоимствует, грабит, побуждает к вражде и обращается с одноплеменниками, как с дикими зверями, — он назовет наши слова пустыми бреднями. Когда увидит, что мы властолюбивы и раболепствуем другим страстям, — то еще больше будет привержен к своему учению, не думая о нас ничего великого. Мы, истинно мы, виновны в том, что язычники остаются в заблуждении. Пусть, скажешь, они подумают о наших древних мужах? Но они совсем не верят, а хотят видеть людей, живущих теперь. Покажи нам, говорят, веру от дел твоих; а дел нет. Напротив, они видят, что мы хуже зверей терзаем ближнего своего, и потому называют нас язвою вселенной. Вот что удерживает язычников и не дозволяет им присоединиться к нам. Поэтому мы будем наказаны и за них, — не только за то, что творим зло, но и за то, что чрез нас хулится имя Божие. «Первая и большая заповедь: возлюби Господа Бога твоего», продолжал: «вторая же», и не остановился на этом, но присовокупил: «подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 22:37–39). И заметь, как Он требует и последней (любви) почти в столь же высокой степени (как первой). О Боге сказал: всем сердцем твоим; а о ближнем: «как самого себя», что равносильно выражению: всем сердцем твоим. Подлинно, если бы это было исполняемо с точностью, то не было бы ни раба, ни свободного, ни начальника, ни подчиненного, ни богатого, ни бедного, ни малого, ни великого, и сам диавол не был бы известен».

Итак: причина неверия — в отсутствии подлинно христианского социального опыта, а именно в отсутствии общности имуществ, социализма. Если бы христиане социально жили бы как первые христиане, всё человечество обратилось бы ко Христу; но постольку мы живем не так, то побеждает неверие. Если бы мы жили как заповедано Евангелием мы бы уничтожили классовое общество и сам диавол не был бы известен; но мы живем не так. Спорить с атеизмом, с «язычеством» — бессмысленно, надо явить такую жизнь, чтобы атеисты и «язычники» к ней хотели бы присоединиться.

Но не всё потеряно, говорит Златоуст, ведь всё-таки есть ещё монастыри, где социальность устроена по-первохристиански, то есть подлинно церковно. Принципиальное значение монастыря в том, что он удерживает христианство не на словах, а на деле, то есть — социально:

«Так живут теперь в монастырях, как (жили) некогда верные. Там не услышишь, чтобы кто оскорблял другого, не увидишь оскорбляемых; нет там ни принимающих приказания, ни приказывающих. Они обращаются с нищими и увечными, и столы их бывают переполнены такими гостями; а потому-то они и достойны неба. Один врачует раны недужного, другой водит слепого, иной носит безногого. У них во всем великое равенство, а потому они весьма удобно преуспевают и в добродетели.

Симеон Новый Богослов

То что нам от подлинной Церкви остались лишь знаки, и то, что в таких условиях принципиально важным становится монастырь, говорит и преподобный Симеон Новый Богослов:

«Только обличье и одежда священства остались в людях, а дар Духа перешел на монахов, и благодаря знамениям и чудесам стало очевидно, что делами (своими) они вступили на (путь) жизни апостольской».

Движение от собственно Церкви к монастырю Симеон описывает так:

«Прежде же (монахов) одни лишь архиереи по преемству от божественных апостолов получали власть вязать и решить, но по прошествии времени оно было передано, как сказано, избранному народу Божию — я говорю о монахах; оно не было отнято от священников и архиереев, но они сами сделали себя чуждыми ему. С тех пор, как воспринявшие престолы апостолов оказались плотскими, сластолюбивыми, славолюбивыми и склонными к ересям, оставила их божественная благодать, и власть эта отнята от таковых».

Итак, благодать перешла от собственно Церкви к монахам, ибо Церковь сама себя её лишила, живя не по-апостольски. Теперь только монастырь удерживает подлинную церковность.

Это, однако, не «протестантизм»: за Церковью остаётся функция хранения догматики (коя есть формальное, словесное выражение подлинного христианского опыта) и тайнодействие. С этим, впрочем, Симеон тоже видит проблемы:

«Поэтому так как они оставили все другое, что
должны иметь священнодействующие, одно только требуется от них — хранить православие. Но думаю, что и это они не (соблюдают); ибо не тот православный, кто не вносит новый догмат в Церковь Божию, но тот, кто имеет жизнь, согласную с правым учением. Но такого и такового современные патриархи и митрополиты или, поискав, не находят, или, найдя, предпочитают ему недостойного, требуя с него только одного — письменно изложить Символ веры, и тем одним довольствуются, что он — ни добра не ревнитель, ни со злом не борец. Тем самым они будто бы сохраняют мир Церкви, но этот (мир) хуже всякой вражды и является причиной великого беспорядка. Рукоположенным и включенным в степень священства, удостоенным архиерейского сана, — патриархам, говорю, митрополитам и епископам дозволено только священнодействовать, но думаю, что и это — не многим из них, — чтобы, будучи сеном, они из-за этого не сгорели дотла, — а только тем, кто из священников, архиереев может быть сопричислен к ликам учеников Христа за чистоту».

Итак Церковь формально удерживает христианство в догматике и таинствах, но подлинный христианский опыт, подлинную христианскую жизнь держат монахи. Но и с ними не всё гладко:

«Диавол сделал свойственное ему. Ибо, видя их, что они (монахи), как некие новые ученики Христа, снова явились в мире и просияли жизнью и чудесами, он ввел (в их среду) и смешал с ними лжебратьев и свои собственные орудия; и, мало помалу умножившись, они, как видишь, стали негодными и сделались весьма не монашествующими монахами».

Иоанн Златоуст писал на переходе от первохристианства к феодализму. Симеон Новый Богослов писал в уже вполне сложившемся феодализме. В первохристианстве вся Церковь жила в общности имуществ. При феодализме её удерживает в действительной жизни только монастырь. Тут важно понимать, что монастырь при феодализме — не некая резервация, а духовный, культурный, во многом — политический и экономический центр. Монастырь насколько было возможно центрировал вокруг себя христианское общество, распространяя плоды своего опыта апостольской, первохристианской общности имуществ. При капитализме это уже невозможно; капитализм разрушает все общности; монастырь при капитализме, если ещё и сохраняет своё фактическое существование, то в любом случае не сохраняет своего центрального значения (не говоря о том, что Реформация и Революции уничтожают и его фактическое существование). Отцы видели опасность распространения частной собственности. Златоуст:

«Некогда постигло наш город бездождие; все трепетали за жизнь свою и молили Бога избавить их от этого ужаса. Тогда можно было видеть небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, как говорит Моисей (Втор 28:23), и смерть, всех родов смерти ужаснейшую, и каждый день ожидаемую. Но после, слава человеколюбивому Богу, сверх всякого чаяния полился свыше чрезвычайно обильный дождь, и все стали радоваться и торжествовать, как бы выйдя из самих врат смерти. Между тем, среди таких благодеяний Божиих и при всеобщей радости, один из богатейших людей ходил прискорбный и унылый, как бы омертвевший от горя, и, когда многие спрашивали его, по какой причине при всеобщей радости он один печален, тогда он, не в состоянии будучи даже скрыть своей мучительной страсти, побуждаемый силой этой болезни, открыто объявил причину: имея, говорил он, множество мер пшеницы, я не знаю, как мне теперь сбыть ее. Неужели, скажи мне, мы будем ублажать его после таких слов, за которые надлежало бы побить его камнями, как человека, жесточе всякого зверя, и общего врага? Что говоришь ты, человек? Ты скорбишь о том, что не погибли все, чтобы тебе собрать золото?

Разве ты не слышал, что говорит Соломон: кто удерживает у себя хлеб, того клянет народ (Прит 11:26)? И ты еще бродишь, общий враг благоденствия вселенной, противник человеколюбия Владыки Господа вселенной, друг, или лучше, раб маммоны? Не следовало ли отсечь такой язык? Не следовало ли исторгнуть сердце, произнесшее такие слова?

Видишь ли, как золото не позволяет людям быть людьми, но делает их зверями и демонами? Что может быть презреннее богача, который ежедневно вымаливает голод, чтобы у него было золото?»

Симеон:

«Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех, как свет и этот воздух, кото­рым мы дышим. Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования.
Тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не должен по­лучать за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать».

Игнатий (Брянчанинов)

Итак, согласно Отцам, капиталист есть общий враг и убийца. Что же происходит тогда, когда общие враги и убийцы занимают господствующее положение? Святитель Игнатий (Брянчанинов), Отец XIX века, то есть уже вполне капиталистической эпохи, писал:

«Прекрасно ваше желание – находиться в полном послушании у опытного наставника. Но этот подвиг не дан нашему времени. Его нет не только посреди мира христианского, нет даже в монастырях».

Надо однако, сказать, что «опытный наставник» — это главное у Симеона. Итак, монастырь больше не работает: духовное наставничество как передача живого, аутентичного христианского опыта прекратилось. Что же делать? –

«Нам даны в руководство священное и святое Писание: это прямо говорят святые Отцы позднейших времен. Руководство писаниями отеческими сделалось уже единственным руководством ко спасению по конечном оскуднении наставников. При руководстве Писанием полезен и совет ближних, именно тех, которые сами руководствуются писаниями Отцов».

Смотрите: живого опыта христианства, говорит святитель Игнатий, больше нет, остаётся только его отображение в книгах и взаимопомощь тех, кто без такого опыта остался, но жаждет его.
Особую религиозную реальность нашего времени — экзистенциальное оскудение, пролетаризацию (обессмысливание, обесчеловечивание, обезбоживание; отсутствие подлинного церковного опыта) — святитель Игнатий передаёт так:

«Нашему времени дан другой подвиг, сопряженный с многими трудностями и преткновениями. Нам пришлось совершать путешествие — ни днем, ни при солнечном ясном свете, а ночью, при бледном свете луны и звезд. Не думайте, что подвиг наш лишен был скорбей и венцов: нет! Он сопряжен с мученичеством. Это мученичество подобно томлению Лота в Содоме: душа праведника томилась при виде непрестанного и необузданного любодеяния.
Наш подвиг имеет цену перед Богом: на весах Его взвешены и немощь наша, и средства наши, и обстоятельства, и само время».

Для Златоуста первохристиансво ещё оставалось вполне реальным идеалом, хотя основным держателем подлинного христианского опыта уже был монастырь. Для Симеона остается только монастырь. И вот для Игнатия нет уже и монастыря: остаются только книги. Таким образом, согласно Отцам, можно выделить три эпохи в истории Церкви (мы живём в конце третьей): 1. Первохристианство, когда подлинный церковный опыт распространялся во всем пространстве Церкви; эпоха всехристианской общности имуществ; эпоха от Пятидесятницы до Константина; 2. эпоха феодализма, когда от подлинной церковности остаются только знаки; иерархия удерживает догматику и тайнодействие, но подлинный церковный опыт сосредотачивается в монастыре, ибо только там остаётся общность имуществ; 3. эпоха капитализма, когда нет больше и монастыря; во всём пространстве Церкви торжествует символизм; подлинного церковного опыта больше нет — ибо больше нет общности имуществ — остаётся лишь его отображение в «книгах». Принципиально однако не забывать, что это «умаление» церковности является аспектом христианизации мира (вспомним упомянутую выше диффузию Церкви и мира): церковность как бы полностью растворяется в мире, кардинально меняя его при этом; в самой Церкви остаётся лишь символизм (догматика и литургическая жизнь; «книги»). В силу «растворения» церковности в мире, — а мы под ней понимаем сумму всех следствий воздействия христианства на мир, как то — атеизм, гуманизм, наукотехника и т.д. — следующая эпоха в истории Церкви будет и новой эпохой в истории мира; следующая эпоха в истории мира будет и новой эпохой в истории Церкви (в этом смысл «умаления» Церкви: первохристианство было полнотой христианства, но для самого себя только, внутри себя только; теперь, когда церковность растворена везде, полнота — если она явится — будет всеобщей).

После чтения Иоанна, Симеона и Игнатия мы снова, и с большой уверенностью, можем сказать:

Так как в атеизме человек потерял Бога, однако вместе с тем не только обрел теоретическое сознание этой потери, но и непосредственно вынужден к возмущению против этой обезбоженности велением неотвратимой, не поддающейся уже никакому приукрашиванию, абсолютно властной нужды в смысле, человечности, Боге, — то ввиду всего этого атеисты могут и должны сами обрести Бога, смысл, человечность. Но они не могут найти все это, не уничтожив своих собственных жизненных условий. Они не могут уничтожить своих собственных жизненных условий, не уничтожив всех безбожных жизненных условий современного общества, сконцентрированных в их собственном положении. И это вполне возможно; Симеон Новый Богослов:

«Не говорите, что невозможно принять Божественный Дух, Не говорите, что Бог невидим людям, Не говорите, что люди не видят Божественного света Или что это невозможно в настоящие времена! Это никогда не бывает невозможным, друзья! Но очень даже возможно желающим».

Иоанн Златоуст:

«Так живут теперь в монастырях, как (жили) некогда верные.
Они изгнали из среды себя неравенство и жили в большом изобилии. И умер ли кто с голода? Напротив, кто не был удовлетворен с большим изобилием? А теперь люди боятся этого больше, нежели броситься в неизмеримое и беспредельное море. Но, если бы мы сделали опыт, тогда отважились бы на это дело. И какая была бы благодать? Если тогда, когда не было верных, кроме лишь трех и пяти тысяч, когда все по вселенной были врагами (веры), когда ни откуда не ожидали утешения, они столь смело приступили к этому делу, то не тем ли более это возможно теперь, когда, по благодати Божией, везде по вселенной (находятся) верные? И остался ли бы тогда кто язычником? Я, по крайней мере, думаю, никто: таким образом, мы всех склонили бы и привлекли бы к себе. Впрочем, если пойдем этим путем, то, уповаю на Бога, будет и это. Только послушайтесь меня, и устроим дела таким порядком; и если Бог продлит жизнь, то, я уверен, мы скоро будем вести такой образ жизни».

Закончим словами Достоевского: «Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться!»

Диффузия христианства и мира в наше время, кое взвешено на весах Бога, дошла до предела: если, и монастырь ныне не работает, то это означает, что первохристианский импульс полностью выброшен в мир и следовательно мир готов к взрыву. В следующий раз мы посмотрим, как возможна экзистенциальная/пролетарская революция: об этом нам поведают Мартин Хайдеггер и Алексей Лосев; а также мы узнаем, что наша истинная Родина — бесклассовое общество.

Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!